Фонд Русское либеральное наследие

ТИТАН РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ (А. И. КОШЕЛЕВ: ЕГО ВЗГЛЯДЫ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ)
17.04.2008

ТИТАН РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ (А. И. КОШЕЛЕВ: ЕГО ВЗГЛЯДЫ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ)

Наш герой относится к тем немногим людям, которые, будучи, что называется «принцами крови», сознательно отвергают беспечное прожигание жизни в столицах и за границей - отвергают ради того, чтобы иметь возможность своим трудом стяжать негромкую славу человека, знающего и любящего свое дело. Однако масштаб его деятельности, результаты его труда оказались столь значительны, что имя его зазвучало широко и громко, а сам он стал яркой приметой времени. Может быть, живя в Петербурге, затерялся бы он на фоне знаменитостей, растворился бы в бесконечных «коридорах» власти, оставаясь на государственной службе. Но, следуя своим путем, он сумел сделать то, что ставит его в ряд выдающихся россиян XIX в.: стал крупнейшим и лучшим в стране хозяйственником, взошел к подножию политического Олимпа, вписал свое имя в историю России… Известный общественный деятель, крупный помещик-предприниматель, либеральный публицист и издатель Александр Иванович Кошелев (1806-1883) был заметной фигурой общероссийского масштаба. С его именем обычно связывают самый радикальный проект крестьянской реформы, направленный в конце 1856 г. в Главный комитет по крестьянскому делу, а затем, в Редакционные комиссии. Он был одним из лидеров славянофильства, близко знакомым с крупнейшими отечественными и зарубежными политиками, учеными, людьми искусства. В течение нескольких десятилетий он вел диалог с правительством, порой выступая как союзник, а чаще – как принципиальный оппонент, с жесткой, но всегда конструктивной критикой. Вклад Кошелева в историю и культуру Отечества не исчерпывается его идейным и литературным наследием, а общественно-политическая деятельность, даже по прошествии полутора столетий, не затмевает значения его культурно-хозяйственных мероприятий.

Одной из важнейших сторон личности Кошелева была толерантность, способность объединять вокруг себя людей, разных по взглядам и общественному положению. Воспитанный в поликультурной среде, он с «младых ногтей» оказался в либеральной атмосфере московских аристократических салонов, где уютно чувствовали себя и заезжие иностранцы, от которых «веяло крамолой», и русские «принцы крови», соединявшие в себе европейский лоск и дух допетровской былинной Руси. В юности, служа в Московском архиве Коллегии иностранных дел, Кошелев – член кружка «Общество любомудрия», близко знакомый с будущими декабристами Е. П. Оболенским, И. И. Пущиным, К. Ф. Рылеевым, М. А. Фонвизиным, – пережил увлечение политическим радикализмом, но, отрезвленный событиями на Сенатской площади, уверовал в неприемлемость революционного пути. В 1840-е гг. за большим обеденным столом в московском доме Кошелева происходили знаменитые словесные «баталии» славянофилов и западников: И. С. Аксаков и Т. Н. Грановский, А. С. Хомяков и С. М. Соловьев, И. В. Киреевский и К. Д. Кавелин спорили, пока гостеприимный хозяин потчевал их разносолами. Исполняя обязанности министра финансов в Царстве Польском после подавления восстания 1863 г., Кошелев умел найти общий язык даже с мятежной шляхтой, в целом недовольной политикой русской администрации.

Его толерантность не была проявлением приспособленчества или слабоволия. Кошелев уважал личные права и достоинство других, но собственными честью и свободой никогда не поступался. Свои взгляды он готов был отстаивать и в кругу друзей-славянофилов, с которыми существенно расходился по политическим вопросам, и перед лицом всесильных вельмож, если они не признавали в нем равного им по положению.

Наиболее активный период жизни А. И. Кошелева начался в середине 1830-х гг., после выхода в отставку. Как сложившийся либерал он хорошо понимал цену и выгоду свободы, возможности самому строить и осуществлять свои жизненные планы: «Постараюсь сделаться первым агрономом России… примусь за всевозможные предприятия, - одним словом, постараюсь с возможной пользой употребить свое время», - писал он в дневнике. Для осуществления своих замыслов он приобрел большое имение – с. Песочня в Сапожковском уезде Рязанской губернии, ставшее не только резиденцией Кошелева, но и административным центром его огромного хозяйства, включавшего, кроме имений, дома в Москве и Рязани, конторы на территориях, где Кошелев держал винные откупа. (Откупные операции – не самый благовидный, но очень эффективный способ обогащения, в то время были довольно распространенным видом предпринимательства как в купеческой, так и в дворянской среде).

За десять с небольшим лет Кошелев стал одним из богатейших в империи людей. В Песочне, кроме винокуренного, строятся маслосыродельный, крахмально-паточный и сахарный заводы, мастерские по ремонту сельскохозяйственного инвентаря, кожевенный цех, две мельницы, кирпичный завод, развивается племенное животноводство. Местные сапожковские помещики, впечатленные размахом его деятельности, в 1839 г. избрали Кошелева своим уездным предводителем.

Для знакомства с передовой агрономией и уборочной техникой Кошелев все чаще выезжает за границу, ежегодно посещает сельскохозяйственные выставки в Генте (Бельгия), о которых докладывает на заседаниях Московского и Лебедянского обществ сельского хозяйства. После Всемирной выставки 1851 г. в Лондоне Кошелев стал приглашать членов Московского и Лебедянского обществ сельского хозяйства на съезды в Песочню, где впервые в России демонстрировал купленные в Англии сельскохозяйственные машины. Среди его гостей часто бывали А. С. Хомяков, братья И. В. и П. В. Киреевские, Ю. Ф. Самарин и В. А. Черкасский.

Пропагандируя передовой зарубежный опыт, Кошелев не пренебрегал отечественными изобретениями: увидев на испытаниях, что жатка Мак-Кормика уступает аналогичному агрегату М. П. Петровского, он выделил последнему значительную сумму денег на продолжение работ, купил ему мастерскую, живо интересовался ходом дела и сам участвовал в усовершенствовании машины.

В 1856 г. крепостной Кошелева Т. Хохлов, служивший управляющим мельницей в д. Смыково, вместе с Сапожковским кузнецом И. Казаковым усовершенствовали конную молотилку Эккерта с «барретовским» приводом, сделав стационарную машину переносной. «Смыковка» – так назвали новую модель – быстро нашла спрос среди землевладельцев, заказы стали поступать даже из других губерний. Предприимчивые крестьяне скоро организовали собственное дело по производству сельхозмашин.

Убеждение в необходимости отмены крепостного права, основывавшееся на традициях семьи и опыте знакомства с жизнью народа за рубежом, укрепилось, когда Кошелев начал свои сельскохозяйственные опыты в Песочне: практические преимущества вольнонаемного труда были для него самым весомым аргументом. В 1847, 1849 и 1850 гг. Кошелев представил правительству «эмансипационные» проекты – предложения облегчить освобождение дворовых людей и запретить перевод из крестьян в дворовые и проект предложений по освобождению крестьян с землей за выкуп. Новая записка «О необходимости уничтожения крепостного состояния в России», содержавшая тот самый радикальный проект, появилась в обстановке общественной эйфории, вызванной воцарением Александра II и провозглашением реформаторского курса правительства: «Пришел крайний срок, и освобождать крестьян надо не завтра, а ныне», - проект Кошелева предлагал освобождение крестьян с 12-летним сроком выкупа земли. В 1858 г., по представлению рязанского губернатора М. К. Клингенберга (фактически – стараниями вице-губернатора М. Е. Салтыкова-Щедрина), Кошелев был назначен членом от правительства в Рязанский губернский комитет по крестьянскому делу, где впервые вступил в жесткое противостояние с «дворянской партией», которую возглавляли его будущие соратники по земству С. В. Волконский и Ф. С. Офросимов. В то время в их глазах он выглядел чуть ли не якобинцем, покушающимся на вотчинные права помещиков.

В 1859 г. при создании Редакционных комиссий Я. А. Ростовцев отклонил кандидатуру Кошелева ввиду его прежних занятий откупами. Тогда он в числе 18 депутатов от губернских комитетов потребовал представить на их рассмотрение окончательный проект крестьянской реформы, выработанный Редакционными комиссиями. Прозападническая либеральная бюрократия периода Великих реформ стала объектом довольно жесткой критики со стороны Кошелева за непоследовательность и половинчатость преобразований, заигрывание с «нигилистами» и «либеральничанье невпопад». Главные вопросы жизни страны, по его мнению, должны решать не чиновники, а лучшие представители народа: «Пусть царь созовет в Москву, как настоящий центр России, выборных от всей земли русской, пусть прикажет изложить нужды Отечества, и выборные с общего совета определят способ осуществления готовности пожертвовать всем». Мысль о введении общегосударственного представительного органа в России не покидала его в течение всей жизни.

С 1865 г. и до конца дней Кошелев был гласным Сапожковского уездного и Рязанского губернского земских собраний; с 1870-х гг. гласным Московской городской думы. В земстве его союзниками, проводившими программу либеральных преобразований стали Волконский и Офросимов, а также Д. Д. Дашков – все трое крупнейшие помещики, весьма образованные и активные общественные деятели. Князь Сергей Васильевич Волконский (1819-1884) был 1-м председателем губернской управы (1865-1878); современники отмечали его решающий вклад в организацию местного самоуправления в Рязанской губернии, земство которой в 70-е гг. XIX в. считалось одним из передовых в России. Статский советник Федор Сергеевич Офросимов (1817-1885) состоял гласным Рязанского и Пронского уездных, Рязанского губернского земских собраний, избирался председателем Рязанской уездной земской управы (1865-1871) и городским головой г. Рязани (1871-1874). В конце 1860-х – 1870-е гг. Офросимов был лидером либеральной оппозиции в Рязанской губернии, оказал значительное влияние на формирование взглядов либеральных земцев «младшего» поколения (А. Н. Левашева, Н. И. Родзевича, А. К. Дворжака, А. Д. Повалишина, кн. Н. С. Волконского). По его инициативе губернское земство приняло решение об организации в Рязани Александровского земского училища для подготовки учителей (открыто в 1869, с 1875 - учительская семинария). В 1858-59 гг. Волконский и Офросимов входили в круг лиц, близких к М. Е. Салтыкову-Щедрину.

Дмитрий Дмитриевич Дашков (1833-1901) состоявший с 1868 г. гласным Спасского уездного и Рязанского губернского земских собраний, вошел в провинциальную историю как деятель образования. Ему принадлежала инициатива устройства земских учительских курсов для подготовки из добровольцев сельских учителей (1869-1875). Его личное знакомство (почти дружба) с министром народного просвещения гр. Д. А. Толстым было весьма ощутимым фактором культурного развития региона. Как и Кошелев чуждый низкопоклонства, Дашков позволял себе высказываться прямо и жестко, что, в конце концов, и поссорило его с Д. А. Толстым.

Кошелев нашел в этих людях то, в чем, наверное, более всего нуждался – союзников по принципиальным вопросам, поддержку своих культурно-хозяйственных инициатив. Либеральная группировка, будучи довольно малочисленной, по своему влиянию превосходила все, что ей могло быть противопоставлено в губернском земстве. К тому же, в ее состав скоро влились молодые силы, призванные к общественной деятельности в середине 1870-х гг. Сам Кошелев, руководивший в 1870-1874 гг. работой оценочной комиссии земства, привлёк к участию в ней видного статистика В.Н. Григорьева, а также будущего лидера либеральных земцев губернии Александра Дмитриевича Повалишина (1844-1899), которого современники считали «лицом и совестью» Рязанского земства. Основной заслугой Повалишина стало кардинальное изменение отношения общества к вопросам здравоохранения в губернии, особенно в сельской местности. Примерно в том же направлении работал в Спасском земстве бывший землеволец Александр Николаевич Левашев (1841-1900), избравший «лужение умывальников» альтернативой революционной пропаганде и террору. В губернском собрании Левашев занимал крайний левый фланг либеральной группировки, то есть стоял от Кошелева дальше всех, хотя и под одним «знаменем». Сын С. В. Волконского Николай Сергеевич (1848-1910), будущий депутат 1-й и 3-й Государственной Думы, председатель губернской управы и один из лидеров «Союза 17 октября», напротив, был очень близок к Кошелеву по вопросам народного образования и народного продовольствия. Воспринял он от Кошелева и крайнюю бережливость, если не сказать скупость в расходовании средств земского бюджета.

Еще два активных участника либеральной группировки в земстве – будущий председатель губернского комитета Партии народной свободы Александр Карлович Дворжак (1843-1910) и будущий городской голова г. Рязани, депутат 4-й Государственной Думы Николай Игнатьевич Родзевич (1847-1921) – принадлежали к тому самому «адвокатско-либеральническому» направлению в земстве, которое Кошелев нещадно критиковал. Однако по важнейшим вопросам в земстве они голосовали солидарно. С Н. И. Родзевичем Кошелева роднила выраженная хозяйственная жилка, страсть к предпринимательству и благоустройству. (Н. И. Родзевич был известным в стране конезаводчиком, финансировал строительство школ и больниц, при нем в Рязани появился водопровод, электрическое освещение улиц, булыжные мостовые и шоссе, первая муниципальная аптека).

В таком составе либералы действительно могли серьезно влиять на расстановку сил в губернском земстве. Что же касается «родного» Кошелеву Сапожковского уездного земства, куда он направлял основное внимание и усилия (в том числе и финансовые), то здесь ему союзники и не требовались – в уезде он господствовал безраздельно. Как председатель училищного совета, он добился открытия в Сапожке уезд-ного земского училища, на устройство которого отдал весь гонорар от сборника «Голос из земства» (М., 1869), убедил земцев в необходимости регулярного выделения значительных сумм на нужды народного образования. Когда губернское земство по инициативе Ф. С. Офросимова учредило Александровское земское училище, Кошелев активно поддержал это начинание и сам разработал для него Устав. В числе инициаторов организации стационарного медицинского обслуживания населе¬ния в уезде, в 1874-1883 гг. он участвовал в губернских съездах врачей, председательствовал в комиссиях. Современники уже называли его не иначе, как «старик Кошелев», но сам он был энергичен и полон идей – не пустых мечтаний, но практически значимых, реальных программ деятельности.

Славянофильские взгляды не мешали Кошелеву видеть негативную роль церкви в деле просвещения народа и критиковать ее. Он едко высмеивал «педагогическую» деятельность духовенства в церковно-приходских школах: «Эти школы просто вредны, ибо тут мальчики не развиваются, а привыкают к напрасной трате времени, ко всякого рода шалостям и получают отвращение от чтения и письма». Еще более жестко он высказывался о роли духовенства в развитии школьной сети, отмечая, что оно, «вообще усердное по сбору своих доходов, весьма небрежно относится ко всему, что не доставляет ему рублей и гривен». В вопросах религии Кошелев проявлял веротерпимость, допуская возможность участия в государственном управлении наряду с православными представителей других конфессий. Будучи горячим сторонником объединения славянских народов, он не считал православие подходящей основой для такого союза, дабы не оттолкнуть славян-като-ликов. Кошелев глубоко сожалел, что официальная церковь мало заботится о распространении православия среди населения, считал вредным для общества удаление церкви от современных проблем. Не будучи фанатично религиозным человеком, он считал веру величайшей ценностью народа, связующей его мысли и дела. При Кошелеве в Песочне, где ранее уже была церковь, были построены еще два храма. Серьезные противоречия возникали у него с И. В. Киреевским по вопросу о православном государстве – Кошелев не мог принять этой концепции, считая ее совершенно утопичной: «Евангелие переносить в иную сферу – в политику – значит перепутывать все мысли. Власть в государстве, которая хотела бы облечь учение Христово в форму закона, породила бы жестокий, невыносимый деспотизм».

Славянофильская социально-философская программа, по существу – российская версия христианского утопического социализма, не могла быть принята Кошелевым, во-первых, в силу ее утопизма, во-вторых – по причине ее изоляционистской направленности, в-третьих, из-за ее явно социалистической окраски. Последнее для Кошелева было особенно важно: он никогда бы не позволил уравнять в материальном отношении «состоятельных тружеников» и «нищих бездельников». В этом отношении показателен взгляд Кошелева на общественное призрение: помощь нуждающимся является обязанностью общества, но не может быть его главной целью; деятельность государства и различных общественных союзов должна быть направлена на то, чтобы создавать условия для нормального функционирования основных производительных сил. «Общество обязано призревать сирых, больных, престарелых, но не лишать прочих возможности развивать свои силы и способности», - записал Кошелев в дневнике. Отношение его к благотворительности можно было бы определить в таких терминах как адресность и экономическая целесообразность. Он буквально ненавидел лентяев, паразитирующих на «нищелюбии» российского обывателя, видя в такого рода благотворительности совершенно тупиковый путь, ведущий не к преодолению бедности, а к ее росту, к нравственному растлению и просящих, и подающих милостыню.

Современники считали Кошелева не просто бережливым, но даже скупым в расходовании земских денег, имея в виду, что он не позволял раздавать их всем подряд. (Даже в 1877 г., когда Рязанское земство в качестве пожертвования на нужды войны решило возвратить правительству ссуду, выделенную под строительство уездной больницы, он высказался об этой верноподданнической акции крайне неодобрительно, определив ее как незаконное распоряжение общими земскими средствами). Наиболее целесообразным и перспективным видом помощи «низшему» классу народа Кошелев считал просвещение, а самым эффективным средством такой помощи – широкое общественное самоуправление, организующее и направляющее деятельность школы, церковной общины, представителей земской интеллигенции, развивающее медицинское обслуживание, ветеринарное дело, агрономию.

В этом отношении показательна его полемика с В. И. Далем, который в «Письме к издателю А. И. Кошелеву» в № 3 «Русской беседы» за 1856 г., между прочим, заметил, что для распространения грамотности среди народа еще не пришло время, и просвещение будет лишь способствовать падению его нравственности. Даль предлагал вначале устроить быт крестьян, поднять их материальный уровень, укрепить основы мирского управления. Кошелев в статье «Нечто о грамотности» возражал ему: «Разве учреждение школ, сообщение народу грамоты мешает нам заботиться об улучшении сельского управления, об утверждении крестьянского быта на основаниях разумных и законных, об улучшении как духовного, так и материального поселян и проч.? Я думаю, напротив, что грамотность есть к тому пособие, и притом весьма сильное и совершенно необходимое пособие. Вы хотите лучше устроить сельское управление. Вот это легче с грамотным, чем с безграмотным». В подтверждение своей точки зрения, он писал о собственных имениях: «У меня несколько школ. Одна существует 20 лет, другие 15, 10, 8 и 4 года. Из первой выпущено более 400 учеников, в итоге обучилось у меня под тысячу человек. Крестьяне из школ возвращаются к своим обязанностям, и они не только не становятся худшими, а напротив: грамотные чаще ходят в церковь, чем неграмотные, ведут себя гораздо лучше, пьяниц между ними почти нет; многие из них поступили в начальники, ключники и проч., и я ими остаюсь вполне доволен».

При этом и в вопросах развития образования, распространения грамотности Кошелев следовал принципу адресности, активно выступая против принудительности, насильственного насаждения грамотности. Так, он критиковал идею поголовного обложения всех крестьян Сапожковского уезда «образовательным» налогом (5 коп. с десятины земли): «…Считаю обязательность совершенно непригодною при раздаче благодеяний. Грамотность есть благо, выгода. Как же людям под страхом наказания навязывать благо, выгоды?». Не жалея собственных средств на развитие народного образования (например, весь гонорар от сборника «Голос из земства», М., 1869, он отдал на устройство уездного земского училища в г. Сапожке), Кошелев настаивал на том, что народные школы не менее чем наполовину, должны содержаться крестьянами из их средств. Для этого необходимо их убеждать, разъяснять им пользу и выгоды образования, но не принуждать законодательно. И ни в коем случае, - предостерегал он, - нельзя оставлять открытие и содержание школ в ведении одних только сельских обществ – иначе тогда и школ у населения не будет. Еще одна важнейшая мысль сформулирована Кошелевым гениально просто: «Не прочна, ограничена будет грамотность у нас в народе, пока она не распространится между матерями». В конце 1860-х гг. постановка вопроса о женском образовании применительно к крестьянской среде была весьма смелой не только для России, но и для Европы.

Будучи в душе англоманом, он был чужд идей национального изоляционизма, но предостерегал от бездумного заимствования западноевропейских политических институтов, считал «нигилизм» и атеизм плодами европейского просвещения, при¬витого на неподготовленную русскую почву. «Нам следует не перенимать у Запада, а изучать его; мы должны не бросаться на плоды его образованности, но вникать в самую его образованность с тем, чтобы отделять в ней все доброе от худого».

На практике он пытался соединить в одном лагере все общественные силы либерального направления, утверждая, что в этом случае обществу не стоит опасаться узкого слоя революционеров. Кошелев верил в способность крестьянской общины предотвратить «пролетаризацию» России, отводил общине ведущую роль в преобразовании крестьянского быта на началах личной свободы и круговой поруки, во введении общественного суда и самоуправления. Община, по мысли Кошелева, должна была стать и гарантом экономических интересов землевладельцев в процессе освобождения крестьян.

В 1870-е и в начале 1880-х гг. он написал и опубликовал десятки статей в журнале «Русская мысль», газетах «Голос», «Рязанские губернские ведомости», «Русь». Кошелев обращал внимание читающей публики на непомерность государственных расходов, доказывал необходимость жёсткой экономии в финансовой сфере, развивал идею единения дворянства с другими сословиями с целью постепенного преодоления всевластия бюрократии.

Антибюрократический настрой сам по себе «толкал» его в оппозицию власти, но Кошелев упрямо искал и находил контакт с ней. В самом конце 1870-х у него возникло взаимопонимание с М. Т. Лорис-Меликовым, вновь стала актуальна идея земской думы. В 1882 г. он разработал проект привлечения уездных выборных (по два человека от крестьян, дворян и горожан) в губернские комитеты по переустройству местного самоуправления (причём по два человека от каждой губернии без различия сословий должны были войти в общегосударственный комитет по этому вопросу).

Работы Кошелева, которые по цензурным соображениям нельзя было опубликовать в России, («Какой исход для России из нынешнего ее положения?», «Наше положение», «Общая земская дума в России», «Об общинном землевладении в России» и «Что же теперь делать?») печатались в Берлине и Лейпциге. Он считал своим долгом предостерегать правительство от ошибочных действий даже тогда, когда само оно не желало его слышать.

Теракт 1 марта 1881 года перечеркнул надежды Кошелева на реализацию его политического идеала – Земской думы, стал для него серьезной моральной травмой. Не менее тяжелым ударом стала гибель Александра II и для его соратников по рязанскому земству: здание либеральных реформ, которое они вместе строили, рушилось на глазах. Нет, они не сдавались, но сил и времени для работы оставалось все меньше. Израсходовав отмеренный им срок, они один за другим уходили из жизни: Кошелев, Волконский, Офросимов

Уже после смерти А. И. Кошелева в Сапожковском уезде продолжалась реализация его планов культурной эволюции российской провинции. Часть его капитала была обращена в стипендиальный фонд для учениц уездной прогимназии, учрежденной его вдовой Ольгой Николаевной. Песочинское имение, переданное в 1889 г. наследниками Александра Ивановича на конкурсное управление, было затем куплено Крестьянским поземельным банком, который распродал часть имения крестьянам, а центральную усадьбу с винокуренным заводом и участком строевого леса передал в 1899 г. Министерству земледелия и государственных имуществ. Сначала там была устроена низшая сельскохозяйственная школа, а впоследствии – уже при Советской власти – создан сельхозтехникум.

Оформившееся вокруг Кошелева или в связи с его деятельностью провинциальное либеральное сообщество стремилось сохранить, защитить от грубых нападок извне начала буржуазных реформ в России, способствовать процессу модернизации личным участием и материальными ресурсами. Имея известное влияние в своем окружении, эти люди утверждали в нем идеи и принципы свободы, инициативы, ответственности. Своей деятельностью Александр Иванович Кошелев привнес в историю российского освободительного движения и русского либерализма практическое содержание, не только идею, но и конкретный пример хозяйственно-экономического возрождения российской провинции. Его жизнь – великолепная иллюстрация того, что может сделать один человек, превыше всего ценящий труд и свободу мысли.

Владимир Горнов,
кандидат исторических наук
(Рязань)

Вернуться в раздел