Фонд Русское либеральное наследие

«Целесообразность человека»
14.10.2012

«Целесообразность человека»

А вот та наука, которая сейчас становится по заслугам основной в разных своих проявлениях, это наука полностью международная и принципиально состоящая из очень большого числа людей. Мне это кажется очень важным. Это очень заметно при переходе к следующим поколениям, но как человек, больше полувека работающий в определенных науках, я могу сказать, что рост в этих направлениях, конечно, очень важен.

Что касается международности науки, мне представляется, что это очень важная часть того, что мы все должны понять. На этом очень настаивал Андрей Дмитриевич Сахаров, с которым я был по разным причинам и в разных отношениях очень близок. И в частности, я полностью разделяю его убеждения в том, что человечество сейчас стоит перед целым рядом колоссальных трудностей, которые все разрешимы только при условии некоторого объединения человечества, в частности организационного. И Сахаров, конечно, как многие ученые, приходил к этому выводу по разным причинам, связанным и с его основной областью физики, но для него также очень важен был международный характер науки. Когда он был в ссылке в Горьком, он получал (это было возможно, это было время тяжелое, плохое, но совсем не аналогично предшествующему) большое количество книг и оттисков. Настолько большое, что потом, вернувшись по приглашению Горбачева в Москву, он должен был еще раз посетить Горький для того, чтобы отправить всю эту гигантскую накопившуюся рабочую библиотеку, которая вся касалась темы его тогдашних занятий. Он в основном тогда занимался большим взрывом и параметрами Вселенной во время большого взрыва.

Его очень занимал антропный принцип. У него были три статьи напечатаны в это время, во время ссылки в "Журнале Экспериментальной и теоретической физики", сокращенно ЖЭТФ, а редактором журнала был названный мной Петр Леонидович Капица. Петр Леонидович мне говорил тогда, что многие его спрашивают, как это Сахаров печатает статьи, да при этом видно, что статья подписана временем отправки в журнал и очень быстро там появляется. Петр Леонидович мне объяснил, что как только он получает по почте статью Сахарова, он немедленно пишет "в печать", и никому не приходит в голову, что он мог, никого не спрашивая, это сделать. То есть то искусство щелеведения, о котором я говорил, Капицей было доведено просто до совершенства.

Так вот я думаю, что на Сахарова сильнейшее впечатление произвело коллективное творчество в этой конкретной области физики, которой он занимался. Он мне сказал, что он даже взвесил на весах те почтовые отправления, которые он отправил из Горького в Москву при вторичном приезде. Ну, как будто там была какая-то почтовая доза, сколько должно было быть в посылке. Это было несколько килограмм, а посылок было точно 50 по несколько килограмм в каждой. И я его спросил, как он думает, сколько физиков в это время в мире занималось этой проблемой параметров Вселенной при ее начале? Он сказал, что примерно оценивает это как 10 тысяч человек. Коллектив в 10 тысяч человек, который занимался этим много лет. Сахаров в одной из этих статей приводит данные в пользу того, что первый, кто задумался не очень конкретно на тему того, что мы сейчас называем антропным принципом, на тему одной из форм, был все в том же роковом 1917 году Эренс Фест, великий физик, судьба которого странным образом связана одновременно с немецкой физикой и с русской. Он покончил собой в тяжелый для всей Европы период начала 1930 годов, когда ему казалось, что нет выхода из мрака, наступавшего со всех сторон на Европу. Так вот Эренс Фест, по Сахарову, был сторонник антропного принципа и первый пытался как-то его если не обосновать, то сформулировать.

Если вы мне позволите, поскольку я упомянул антропный принцип, а у нас нет фиксированной программы, я позволил бы себе немножко пофантазировать, потому что все, что я вам говорил до сих пор, находится в плоскости позитивного знания. Я делился с вами своими позитивными соображениями по поводу истории нашей науки и т.д. А поскольку я упомянул антропный принцип, мне хотелось бы с вами поделиться одной, я боюсь сказать гипотезой, ну, может быть, фантазией.

Для очень большой популяризации, совсем не желая вдаваться в действительно важные технические подробности, представим себе одну из форм антропного принципа таким образом, что человечество изображается в виде жильца, который заселяется в квартире, и, уже поселившись, узнает, что не только эта квартира, но весь дом, а, скорее всего, даже и весь город и шире все пространство вокруг города, - все это было сделано, застроено, построено специально для того, чтобы он поселился. Мне кажется, что это действительно фантастически интересная проблема. Мы, люди, должны понимать, что это возможный взгляд на то, как мы связаны с Вселенной.

Но если это действительно так, если в том или в ином смысле та Вселенная, в которой мы живем, как бы в своей истории подготовила возможность нашего появления, появления конкретно тех элементов, из которых состоит организм каждого из нас? Все это совершенно конкретная вещь. Но английский космолог Мартин Риз, с которым я к своему удовольствию познакомился на одной из больших конференций, написал книжку "Just six numbers". Как раз шесть чисел, которые описывают шесть основных параметров, которые сделали возможным появление человека в этой нашей Вселенной.

Вот та Вселенная, в которой три измерения (поэтому мы с вами не плоские фигуры, а можем двигаться в трехмерном пространстве), где возможны те относительно тяжелые элементы, из которых мы состоим и т.д., вот эта Вселенная для нас вроде бы удобна, комфортабельна, или даже в своей истории как бы обеспечивала вектор развития нашего в сторону возможности появления разумной жизни. А нельзя ли тогда задать фантастический вопрос: а зачем Вселенной было нужно такое развитие, чтобы мы оказались ее жильцами? С нашей точки зрения понятно: раз мы в ней живем, нам интересно, что она как бы для нас была предназначена, неважно, кем и как. Я сейчас не касаюсь возможных философских религиозных или внерелигиозных объяснений. А вот все-таки, почему, глядя на все эти процессы с точки зрения Вселенной, не задать вопрос, зачем ей нужен человек?

Я вам потом скажу, почему мне кажется очень важным для нас всех получить ответ или хотя бы сформулировать, пусть фантастический, вопрос. Я предлагаю вот что, а чем бы была Вселенная, если бы не было человека, ну, если бы не было разумной жизни? Я не берусь решать. Знаете, Папа Римский в ответ на вопрос академика Арнольда, почему церковь не реабилитировала до сих пор Джордано Бруно, ответил, что потому что тезисы об обитаемых мирах, других по сравнению с нашим, до сих пор не доказаны. В отличие от Галилео: то, что полагал Галилео, доказано, а то, что предполагал Джордано Бруно, может быть и неверно. Ну и поэтому Арнольд отказался быть членом Папской академии. Он ставил условием реабилитацию Джордано Бруно. Но, так или иначе, если бы не было человека и не было бы других, подобных ему, мы еще не знаем, существуют ли такие, подобные ему, формы разумной жизни, чем бы тогда была Вселенная? Она была бы тем, что описывают для нас естественные науки. То есть это вполне интересные для нас объекты, которые разными способами открывают, измеряют наши приборы.

Вы понимаете, что в этой Вселенной много интересных объектов, которые могут быть описаны науками, но в ней нет красок, запахов, всего того, что с нашей точки зрения составляет красоту. Я не хочу цитировать Достоевского «Мир спасется красотой», но для мира нужна красота. И эта красота возникает, потому что есть разумная жизнь. То есть, иначе говоря, на более техническом языке я бы сказал, что Вселенной необходим наблюдатель. Это научный факт. Наблюдатель входит в состав многого из того, что описывает современная наука. Но разумный наблюдатель - это и есть человек. И Вселенная без разумного наблюдателя лишилась бы очень существенных своих черт.

Я вам задаю следующий вопрос. Я позволяю сейчас себе фантазировать на короткое время.

Дмитрий Бак:

Прекрасно.

Вячеслав Иванов:

Я задаю следующий вопрос: а если это так, и если действительно история Вселенной имела такой вектор, направленный в сторону создания разумной жизни, возможно ли, чтобы Вселенная или то, что двигает ей (силы природы, некий верховный разум, много может быть разных названий), то, что предопределяет такой вектор развития, согласились с тем, чтобы исчез этот источник наблюдения, чтобы исчез этот источник красоты в широком смысле, иначе говоря, могли ли согласиться с исчезновением рода человеческого?

Вы меня спросите, почему я озабочен такими вопросами? Главным образом потому, что я изучаю древнюю мифологию и фольклор разных народов. И представьте себе, что одна из тем мифологии и фольклора разных народов -это рассказ том, что боги обсуждают: уничтожать человечество или дать людям пожить? Я знаю много древневосточных историй на разных языках, и представьте, я нашел фольклорные тексты на родственных славянских, балтийских языках, где в балтийском фольклоре также описываются те же проблемы по отношению к мифологическим силам, которые обсуждают этот вопрос. И вот когда боги обсуждают вопрос о том, сохранять ли человечество, они высказывают свои соображения, почему. Например, на Древнем Востоке соображения сугубо материалистические. А как же люди приносят жертвы, потом курят благовонья и сжигают жертвенных животных, и мы питаемся этим дымом? «А чем мы будем тогда питаться?», - спрашивают боги друг друга. Одна богиня другой говорит: "Вот ты же занята тем, что растираешь в зернотерке (это подобие кофейной ручной мельницы) зерно, чтобы потом варить кашу. Так это за тебя делают сейчас жрицы на земле, а если не будет жриц, то придется тебе самой этим заниматься". И боги в результате считают, что число трудностей, которые у них возникнут, слишком большое. Но это все мифология. Но мифология обычно задает те же самые вопросы, которые разумно поставить и при отсутствии мифологии, которые может ставить современный человек. А современный человек может спросить так: возможно ли думать о гибели человечества, если, грубо говоря, Вселенная столько затратила на это и настолько нуждается в наблюдателе? Почему этот вопрос я задаю? Я упоминал несколько раз Петра Леонидовича Капицу. Одно из его утверждений, которые я постарался как-то понять и осмыслить, совпадало с мыслями Андрея Дмитриевича Сахарова примерно в это же время. Они оба настаивали на том, что все трудности и почти неразрешимые для отдельных государств и отдельных людей проблемы, которые стоят перед человечеством, могут быть решены только при полном объединении человечества. То есть Сахаров считал, что без ближайшего создания того, что он обозначал традиционным термином «мировое правительство», не удастся решить основных проблем, к которым относятся недостаток средств питания для растущего населения Земли, опасность ядерного заражения, опасность вообще ядерной войны и т.д. Это много раз перечислялось. Был в свое время создан «Римский клуб», который этим всем занимался.

Я бы сказал, что все вопросы, которые я последовательно перед вами сформулировал, сводятся в конце концов к одному: если Вселенной нужна продолжительная жизнь человечества этой Вселенной, продолжение работы нас как наблюдателей, которые вносят в мир нечто новое, в широком смысле слова красоту, и ее понимают; если это необходимо; если звезды зажигаются, - кому это нужно, - если это все так, то мы должны совершенно серьезно об этом думать. То есть на самом деле эта проблема, проблема будущего человечества, должна быть нашей постоянной вседневной заботой. Вот я в этом совершенно убежден. Не все со мной согласны.

Мне случалось уже читать лекции на эту тему, и я заметил или мои слушатели заметили, что не все молодые люди считают, что мы сейчас, когда перед нами столько ближайших непосредственных проблем, мы сейчас можем всерьез заниматься вопросами о том, выживет ли человечество в целом. А на самом деле только этот вопрос и является действительно серьезным и только он стоит перед нами просто каждый день. На самом деле проблема не в том, кто первый бросит бомбу: Иран или Израиль, а проблема в том, что мир весь находится все время в состоянии перед некоторой вполне грозящей катастрофой, и мы, все люди, в состоянии что-то сделать для того, чтобы это остановить. Простите меня за этот полет фантазий, но он мне кажется существенным.

Дмитрий Бак:

И весьма. Пожалуйста, прошу вас.

Леонид Васильев:

Вячеслав Всеволодович, когда-то наши пути пересекались. Недолго, немного, я занимался китайской археологией, вы интересовались чем-то в этом духе, ну, лет 30, скажем, назад, может быть, больше. Я говорю это просто для того, чтобы отметить, что вы у меня всегда вызывали, как у многих здесь присутствующих, чувство огромного почтения. Это естественно. Я хорошо помню, как все говорили, что Иванова не пускают в академики, хотя физики дали его кандидатуру. То есть Вы были человеком высокого полета для тех, кто не был рядом с Вами. Совершенно естественно, хотя по поколению я близок к вашему.

А вот сейчас Вы подняли вопрос, которым я занимаюсь несколько последних лет, и хотел даже Вам задать его, но как-то постеснялся. Ну, что же, думаю, человек говорит о древности, о прошлом, а я буду ставить вопрос о том, выживет ли человечество и много ли у него шансов на это? Это будет не совсем то, что ему стоит ставить как вопрос. Вы меня опередили, оказывается, Вы об этом думаете, и даже очень. Мне это очень приятно.

Что я вам хочу сказать? Я подхожу к этой проблеме не как физики, с которыми вы хорошо контактируете. Но я считаю, что человечество действительно на грани, и будущего у него не то, что нет совсем, но мало шансов на это. Это пессимистическая точка зрения, я понимаю. Эта точка зрения близка к Римскому клубу даже не сегодняшнему, а тому, который был лет 30-40 назад, после чего замялся. Но, на мой взгляд, то, что он тогда писал, это очень серьезно. Пределы роста – главная мысль его была. Я не читал тот журнал, ЖЭТФ, хотя то, о чем написано там, по вашим сегодняшним рассказам, достаточно близко к тому, чем я интересовался совершенно со стороны. Ну, черт побери, - я думал, - во-первых, кому нужно было создавать Вселенную и запускать большой взрыв, нажать кнопку, и вообще была ли эта кнопка, и как это делалось? Я не знаю, что написал на эту тему Андрей Дмитриевич, за что я только что извинился, но меня этот вопрос очень интересовал. Потом другой вопрос, а сколько раз такая кнопка нажималась? Одна ли Вселенная была, есть, будет?

Дмитрий Бак:

Это ваш вопрос к Вячеславу Всеволодовичу?

Леонид Васильев:

Нет, это не вопрос. Я понимаю, что я занимаю время, но вопрос-то затронут очень интересный. Я просто говорю, что он меня заинтересовал. Но я не очень верю в то, как Вы поставили проблему, что для вас, чувствую, очень важно, очень серьезно. Вот есть ли высший смысл в том, что наша третья планета Солнечной системы одной из миллиардов галактик, включенных во Вселенную, существует для того, чтобы удовлетворить Вселенную? Вот мне это сомнительно, хотя я тоже исхожу из того, что наша третья планета Солнечной системы одной из миллиардов галактик - уникальное явление. А все фэнтези на тему о борьбе цивилизаций - это так, фэнтези. Ну, такая моя точка зрения. И поэтому вот то, о чем вы поставили вопрос: что грозит гибелью человечества - очень важно. Вот с этим я абсолютно согласен.

Вячеслав Иванов:

Я благодарю за такое интересное высказывание, и я, пожалуй, должен заметить одну вещь. Вы знаете, в этих высказываниях Андрея Дмитриевича Сахарова, которых было много в последние годы его жизни и в печати, и устно мы от него слышали, он настойчиво пользовался термином «мировое правительство». Это связано с тем, что у Сахарова было то, что мне кажется очень важным и что я не нахожу у многих людей, которые, будучи учеными, или писателями, или журналистами, не всегда формулируют четко, каков выход из определенной ситуации. У Сахарова было то, что я, зная его хорошо, называю инженерным подходом. Ему казалось, что в любой ситуации можно и нужно добиваться того, что инженерным образом осуществимо. И вот его инженерный подход требовал создания мирового правительства, то есть системы преодоления противоречий в очень определенных областях: в области энергетики ядерного заражения, преодоления мирового голдена. Ну, это примерно пять или шесть основных проблем. Только в них необходима всеобщая единая организация. И в каком-то смысле ведь попытки собрать восемь или двадцать руководителей глав государств - это некоторые шаги в эту сторону. Сахаров настаивал на необходимости делать это эффективно и быстро.

И я вам хочу сказать, что гораздо более яркие и труднопреодолимые возражения мне приходилось слушать, когда я пытался похожие идеи высказать на разных собраниях. Как-то я был на собрании экспертов ООН. Наша задача была подготовить материалы для предполагавшейся в Копенгагене встрече в верхах. Это был 1995 год. На встречу не приехал ни Клинтон, тогдашний президент, ни Борис Николаевич Ельцин, поэтому встреча состоялась, но не приняла никаких эффективных решений. Но на подготовке встречи обсуждались вопросы мирового правительства. Среди экспертов был наш известный физик Орлов, который был членом-корреспондентом Армянской Академии наук, строитель атомной электростанции под Ереваном, поэтому заинтересованный, во всяком случае, в одном из пунктов, которые Сахаров считал основными. И как-то Орлов мне говорит: «Ну, что вы предлагаете, мы с таким трудом справились только с одним правительством, а вы нам предлагаете это все устроить в мировом масштабе»?

Это, конечно, очень сильный аргумент, особенно когда он исходит от человека, который действительно сам пострадал в такого рода борьбе. Но, тем не менее, несмотря на обилие многочисленных возражений от людей, читавших Сахарова или слышавших о нем, или мало слышавших, проблема актуальности всех этих вопросов все-таки остается.

Дмитрий Бак:

Спасибо. Еще вопросы. Пожалуйста, прошу Вас.

Эрик Кудусов:

Вячеслав Всеволодович, я хочу задать вопрос. Вы, наверное, знаете, что через несколько дней мы будем отмечать столетие со дня рождения Льва Гумилева. Вот интересно, Вы были с ним, наверное, знакомы или, во всяком случае, не могли пройти мимо этой неординарной личности. Чтоы можете сказать о нем в канун его столетнего рождения? Спасибо.

Дмитрий Бак:

Вопрос в точку.

Вячеслав Иванов:

Вы знаете, Лев Николаевич Гумилев был очень талантливым человеком. Я думаю, вообще человеком очень талантливым, не только ученым. Из того, чем он занимался, для меня всегда самым интересным была его роль в одном коллективном исследовании, о котором я более или менее случайно узнал, поскольку оно велось весьма секретным образом, Вы сейчас поймете почему. Это была маленькая группа молодых ученых, один из них был поэтом. Лев Николаевич - потомок двух великих поэтов, но и сам имеет отношение к литературе.

Эта группа, я знал практически всех ее членов, была сформирована сразу после войны. Это был короткий период между разными арестами Льва Николаевича. Его другом по занятиям наукой был, на мой взгляд, гениальный ленинградский антрополог, этнолог Юлий Валентинович Кнорозов, человек, который дошифровал письменность майя, вообще сделал очень много в дошифровках разного рода, человеческих и компьютерных. Но, кроме того, он был создатель своей оригинальной антропологической концепции. Замечательный ученый, который предложил своим близким друзьям создать в 1946-1947 году группу, которая занималась антропологическим сравнением разного рода объединений людей, которые ставят перед собой одну общую цель, в частности имелись в виду политические партии, но также то, что изучают антропологи: мужские союзы типа африканских, монашеские ордена и т.д.

Я спросил Юрия Валентиновича много лет спустя: "как вы считаете, какой все-таки был основной результат этих занятий?" Основной результат был таков: есть две группы, которые, безусловно, достигли наибольших успехов в технике организации группы – это мормоны в Америке и большевистская партия в Советском Союзе. Но это вывод, который для того времени был очень криминальным: само сопоставление мормонов и правящей партии...

Вы знаете, Лев Николаевич был сторонник таких широких сопоставлений. Сам он мне говорил, что он очень рано пришел к тому, что обычно связывают с именами Шпенглера («Закат Европы»).

Шпенглер и Тойнби в свою очередь имеют одного русского предшественника, которого знал Лев Николаевич Данилевский: «Россия и Европа». Основная идея работ заключалась в том, что можно сформулировать некоторые принципы, которые объединяют одну определенную культуру. Эти принципы оказываются отличными от ряда других культур, то есть история человечества на самом деле, по Шпенглеру и Тойнби, это смена некоторых культурных типов.

Лев Николаевич, особенно в последнее десятилетие своей жизни, много занимался экологической географией, и поэтому он часть этих исследований связал с изучением характера степных народов. Этим сейчас очень много людей занимаются. Отчасти, я думаю, в нашей стране под сильным влиянием Гумилева, но и в других странах мира я знаю многих историков, археологов, которые ставят это как основную проблему.

Я участвовал в некоторых семинарах этого рода в Америке. Это не только связано с именем Гумилева, сейчас это просто одна из популярных идей. Очень большие периоды в истории Европы, и даже шире - в истории Евразии, в частности, конец Средних веков и непосредственно следующий период, - они прямо связаны с господством, преимущественным положением целого ряда степных кочевых культур, то есть это один из важных вопросов в мировой истории. И, конечно, большая заслуга Гумилева, что он это выдвинул. Мне менее понятны его некоторые полупсихологические этюды, с этим связанные: он, в частности, настаивает на понятии пассионарности, которое, мне кажется, все-таки научным образом очень трудно определить. Поэтому я немного боюсь некоторой вульгаризации части его идей.

Но есть еще одна большая его проблема: биографическая. Он несколько раз был арестован, много времени провел в лагере, и некоторые из основных идей ему пришли в голову или в моменты, когда он был на грани ареста, или уже когда был арестован. Но он, тем не менее, продолжал работать. Он в лагере написал объемистые труды. Ну, конечно, там нет обычного научно аппарата, нет ссылок. У него не было под руками научной литературы. Так что он - некоторое особое произведение наших тяжелых условий существования талантливого ученого, из него как бы выковывали пророка. Обстоятельства выковывали из него пророка, что плохо. Потому что большинство людей, которые его так воспринимали, часто недооценивают собственно научную, весьма интересную, сторону его работы. Я думаю, что как ученый он остается, но, к сожалению, его собственная жизнь была очень затруднена всеми этими арестами, возникшей из-за этого сложностью отношений с его матерью Анной Андреевной Ахматовой.

Анна Андреевна и некоторые ее друзья склонны были меня уверять, что, возможно, его случай с психиатрической точки зрения отчасти напоминает болезнь Достоевского. Вы знаете детали о Достоевском, да? Достоевский был болен тяжелой формой эпилепсии, которая, видимо, у него была связана с какими-то еще психическими нарушениями, которые его самого пугали. У него это было сильно облегчено в его молодые годы. Он об этом пишет в автобиографической заметке в «Дневнике писателя». А после трагедии, травмы, которую он получил, когда ему был прочитан указ о смертной казни, явно был очень сильный травматический удар, после которого участились приступы, и он их записывает, сейчас напечатаны эти его записи, он записывает очень интересно.

У Достоевского потрясающе интересное сопоставление самого себя с Магометом. Магомет тоже был болен аналогичной психической болезнью. Когда я занимался связью языка и мозга, я немножко занимался эпилепсией. И у меня такое впечатление, что Достоевский был, кроме эпилепсии, еще во власти некоторого, может быть, даже не психоза, а невроза.

Анна Андреевна полагала, что у Льва Николаевича было что-то подобное, поэтому последний период его жизни психологически был очень мучительнымдля него и для людей, его более или менее близко знавших. Как-то отчасти это сказалось на форме его сочинений, хотя он оставался при этом, конечно, крупным ученым. Но вообще он замечательный человек и заслуживает того, чтобы о нем гораздо больше писали. Его мельком упоминают, на него ссылаются, а он заслуживает рассмотрения во всех подробностях его замечательной концепции.

Дмитрий Леонтьев:

Вячеслав Всеволодович, вопрос, связанный с вопросом о проблемах выживания человечества. Но сейчас стоит вопрос не только о рисках уничтожения человечества, но о риске сохранения, но деградации человечества. Поскольку существуют люди простые и сложные, эволюция все-таки вела к нарастанию сложности людей. Однако последнее время тенденции достаточно разные. Их называют по-разному и фиксируют по-разному. Одни говорят о перспективах наступления нового Средневековья, в других контекстах звучит мысль о конфликте глобальной деревни с глобальным городом, в третьих контекстах - Мамардашвили говорил о антропологической катастрофе, то есть все это про то, что формируется в ХХ веке. Очень активизировались механизмы, связанные с отрицательным отбором и простота во многих местах земного шара демократическим или не демократическим способом подавляет сложность, и возникают определенные риски уничтожения сложности и деградации человечества при сохранении его в том плане, что не будет ядерного конфликта и т.д. Как вы видите вот эти риски?

Всеволод Иванов:

Спасибо. Да, это исключительно важный вопрос. Вы, может быть, помните замечательный фильм Ромма «Девять дней одного года»? Там одну из главных ролей играет Баталов, другую - Смоктуновский. И вот тот физик, которого играет Смоктуновский, задает вопрос иронический: «Ну, что ты о нем говоришь? Посмотри не него, это же неандерталец». И это, конечно, замечательно, потому что я думаю, что эта сцена передает очень многое из того времени, о котором я позволил себе в начале много говорить неприятного. Понимаете, это действительно очень серьезная проблема. Сошлюсь на те данные, которые частично использованы в этих популярных статьях-интервью, которые упоминались в начале.

Окончание

Вернуться в раздел