Фонд Русское либеральное наследие

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ РЕФОРМАТОР АЛЕКСАНДР КОШЕЛЕВ
17.04.2007

ЛИБЕРАЛЬНЫЙ РЕФОРМАТОР АЛЕКСАНДР КОШЕЛЕВ

1848 год, год европейских революций, положил конец "замечательному десятилетию" русской общественной мысли, которое было ознаменовано становлением и развитием западничества и славянофильства, этих по сути близких до неразличимости, но внешне далеких разновидностей раннего российского либерализма. Ушли в прошлое изящные московские споры славянофилов и западников, "восточников" и "европейцев", и, вглядываясь в казавшееся безотрадным будущее николаевской России, эмигрант А. И. Герцен писал в 1850 г.: "Славянофилы пользовались большим преимуществом перед европейцами, но преимущества такого рода пагубны: славянофилы защищали православие и национальность, тогда как европейцы нападали и на то и на другое; поэтому славянофилы могли говорить почти все, не рискуя потерять орден, пенсию, место придворного наставника или звание камер-юнкера. Белинский же, напротив, ничего не мог говорить; слишком прозрачная мысль или неосторожное слово могли довести его до тюрьмы, скомпрометировать журнал, редактора и цензора".

Здесь много, как это часто у Герцена, несправедливого. Он отлично знал, что Белинский был самым печатаемым и высокооплачиваемым российским литератором, до него могли доходить слухи, что III Отделение прямо поощряло издателя "Отечественных записок" А. А. Краевского "к продолжению помещения в его журнале статей в опровержение славянофильских бредней" (из циркулярного распоряжения). И он не нашелся, что ответить на напоминание славянофила Ю. Ф. Самарина: "Белинский проповедовал социализм, и никто его не трогал". Любопытно, что Герцен оказался плохим провидцем. "Пенсий" славянофилы ни в николаевское время, ни позже, не получали, Самарин – вещь небывалая в тогдашней России! – отказался от ордена, предложенного ему за работу по крестьянской реформе, а придворными наставниками неизменно приглашались западники – С. М. Соловьев, К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, А. И. Чивилев. И, наконец, много раньше того времени, что писал свои злые строки Герцен, не захотел быть камер-юнкером Александр Иванович Кошелев.

Кошелевы (правильно Кошелёвы) – род старинный и знатный. Были они дворянами рязанскими, белевскими, козельскими, служили воеводами в небольших городах, стольниками, стрелецкими головами. Прадед нашего героя был женат на дочери пастора Глюка, в доме которого служила Марта, будущая императрица Екатерина I. Благодаря удачной женитьбе он дослужился до высокого чина генерал-поручика и оставил значительное состояние своим сыновьям. Те жили открыто и нерасчетливо, делали долги и передали своим наследникам лишь небольшие родовые вотчины. Однако придворные связи они сохранили, и благодаря им Иван Родионович Кошелев, отец нашего героя, попал под покровительство бездетного екатерининского вельможи графа А. С. Мусина-Пушкина, который долгие годы был послом в Лондоне. Юноша учился в Оксфордском университете и пристрастился к английскому укладу жизни, что позднее заметно выделяло его на фоне склонного к галломании российского дворянства. В павловское время он вышел в отставку и поселился в Москве, где любительски занимался науками и приобрел репутацию "либерального лорда". Вторым браком он женился на дочери французского эмигранта Дарье Николаевне Дежарден. Их единственный сын Александр родился в Москве 9 мая 1806 г. Среди его детских воспоминаний наиболее яркими были те, что связаны с поспешным отъездом из Москвы за день до вступления в нее наполеоновской армии. "Странное и грустное" передвижение стариков, женщин и детей в "мертвом безмолвии" по дороге на Коломну на всю жизнь сохранилось в памяти Александра Кошелева. Помнил он и огорчение отца, когда тот узнал о разграблении их подмосковной собственными крестьянами и дворовыми. Отцу это было тем больнее, что он считался одним из лучших помещиков своего времени, и "обходился со своими крепостными людьми либерально".

Кошелев получил блестящее домашнее образование, среди его учителей были московские профессора А. Ф. Мерзляков, известный в свое время поэт, и Х. А. Шлецер, читавший курс политических наук. Кошелеву легко давались иностранные языки, он свободно переводил с древнегреческого и даже говорил на новогреческом. В 1821 г. он поступил в Московский университете и уже год спустя, в конце 1822 г. сдал экзамен на чин и был приписан к московскому Архиву Коллегии иностранных дел, войдя в круг славных тогда "архивных юношей". Еще на уроках у Мерзлякова он познакомился со своим сверстником И. В. Киреевским, который стал его ближайшим другом, с В. Ф. Одоевским, Д. В. Веневитиновым. Вскоре он вошел в литературно-дружеский кружок С. Е. Раича, переводчика Вергилия и Торкватто Тассо, где сблизился с Ф. И. Тютчевым, М. П. Погодиным, С. П. Шевыревым и другими блестящими молодыми людьми. На собраниях кружка бывали знаменитые литераторы, к примеру И. И. Дмитриев, их посещал московский генерал-губернатор. К 1823 г. составилось и другое общество, немногочисленное и собиравшееся тайно. В него входили Одоевский (на правах председателя), И. Киреевский, Веневитинов, Кошелев и еще два-три человека. Их объединял интерес к новейшей немецкой философии Канта и Шеллинга, они именовали себя Обществом любомудрия и вели протоколы заседаний, на которых обсуждались и вопросы политические, что было неудивительно в эту декабристскую эпоху. После 14 декабря 1825 г. собрания Общества были прекращены, а его устав и протокола сожжены. Кошелев был знаком с видными декабристами, среди которых К. Ф. Рылеев, И. И. Пущин, Е. П. Оболенский. Он принимал участие в их беседах и слушал, как все свободно говорили о необходимости "покончить с этим правительством".

После смерти Александра I, когда по Москве пошли слухи о том, что Южная армия отказывается присягать и готова провозгласить конституцию, Кошелев и его друзья "ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских". Позднее Кошелев вспоминал: "Мы, немецкие философы, забыли Шеллинга и комп., ездили всякий день в манеж и фехтовальную залу учиться верховой езде и фехтованию и таким образом готовились к деятельности, которую мы себе предназначали". Когда по стране пошли аресты причастных к декабристскому движению, юные любомудры, по словам Кошелева, "почти желали быть взятыми и тем стяжать и известность, и мученический венец".

Новое царствование молодой человек встретил с дурным предчувствием: "будущее являлось более чем грустным и тревожным". В 1826 г. он перешел на службу в Петербург, где ему сильно покровительствовал двоюродный дядя Р. А. Кошелев, известный мистик и масон новиковского круга, признанный глава петербургских "мартинистов". Р. А. Кошелев был близок к Александру I, который сделал его членом Государственного совета и обер-гофмейстером. Он и после отставки сохранил значение при дворе и предложил молодому родственнику быть камер-юнкером, полагая, что это самый верный путь к достижению "почестей и политического влияния". Племянник решительно отказался, ибо "всегда считал придворные звания, мундиры и обязанности – лакейством и притом тем худшим, что оно не вынужденное, а добровольное". Старик был в гневе и предсказывал, что "с такими идеями не продвигаются вперед, а готовятся к Сибири или к чему-то худшему". Отчасти он был прав. Молодой Кошелев в короткое время сумел настроить против себя непосредственного начальника К. В. Нессельроде, который видел в нем карбонария, и самого Николая I, считавшего его "дурным человеком". В 1827 г. за Кошелевым и И. Киреевским было установлено секретное наблюдение.

Кошелев был вхож в салон Карамзиных, где свел знакомство с первостепенными русскими писателями – И. А. Крыловым, В. А. Жуковским, А. С. Пушкиным. Там он встретился с А. О. Россет, в будущем знаменитой Смирновой-Россет, и страстно в нее влюбился. "Мы виделись с нею почти ежедневно, переписывались, и, наконец, почти решились соединиться браком". Однако дело не состоялось из-за излишней привязанности ее к большому свету. В Петербурге началась его дружба с А. С. Хомяковым, поэтом и будущим зачинателем славянофильства. Служебная карьера Кошелева не задалась, хотя под руководством сановных Д. Н. Блудова и Д. В. Дашкова он принимал участие в разработке вопросов о преобразовании Государственного совета, об освобождении крепостных крестьян. В 1831 г. он получил разрешение на поездку за границу. Он побывал в немецких землях, слушал в Берлинском университете лекции философа Ф. Шлейермахера и знаменитого юриста Ф. Савиньи, в Веймаре был представлен Гете. Прекрасное воспоминание осталось у него от семидневного пешего путешествия по берегам Рейна от Майнца до Кобленца. В Женеве он посещал частные лекции европейских знаменитостей по химии, ботанике и праву.

Огромное впечатление на него произвел итальянский юрист П. Росси, который при Луи-Филиппе был пэром Франции, а в 1848 г. стал министром Папской области, где пытался провести либеральные преобразования и был убит во время народного возмущения. Кошелев свидетельствовал: "Этот человек развил во мне много новых мыслей и утвердил во мне настоящий либерализм, который, к сожалению, у нас редко встречается, ибо в среде наших так называемых либералов по большей части встречаются люди, проникнутые западным доктринерством и руководящиеся чувствами и правилами скорее деспотизма, чем истинного свободолюбия и свободомыслия. Этому доброму на меня влиянию знаменитого Росси я весьма многим обязан по деятельности моей и по делу освобождения наших крепостных людей и по управлению делами в Царстве Польском".

В Париже Кошелев вошел в круг крупных либеральных деятелей, где блистали Ф. Гизо и А. Тьер. Побывал он и в Лондоне, где в июне 1832 г. стал свидетелем принятия Билля о реформе. Его интересовало английское конституционное устройство, и он внимательно следил за парламентскими дебатами. За время заграничного путешествия независимый и умный Кошелев сумел обратить на себя благосклонное внимание видных российских сановников, с которыми ему доводилось встречаться – дипломата К. Поццо-ди-Борго, новороссийского генерал-губернатора М. С. Воронцова, ближайшего друга Николая I и будущего главы III Отделения А. Ф. Орлова.

Заграничные впечатления Кошелева были ярки, но, по-видимому, противоречивы. В Россию он вернулся, по собственным его словам, "убежденным антиевропейцем", что никак не мешало ему слыть либералом. В 1833 г. он поступил на службу в Московское губернское правление, где занял должность советника. Служба обогатила его бесценным практическим опытом, но спустя два года он ее оставил, женился, переехал в деревню и "со страстью" посвятил себя хозяйствованию. Со стороны переход казался неожиданным, но Кошелев твердо был намерен осуществить мечту современных ему бальзаковских героев – "сделать миллион".

Он удачно купил большое запущенное имение в Сапожковском уезде Рязанской губернии, где расширил барскую запашку, завел племенное мясомолочное животноводство, установил жесткий надзор за лесами и строго карал виновных в самовольной порубке леса или потраве лугов. Его крестьяне платили оброк больший, чем средний по губернии. Он пытался внедрять правильные агротехнические приемы, закупал сельскохозяйственные машины. Со временем он стал авторитетным сельским хозяином и деятельно участвовал в работе знаменитого Лебедянского общества сельского хозяйства, съезды которого нередко проводились в его имении Песочня. К концу 1840-х гг. за Кошелевым числилось свыше 5,5 тысяч крепостных крестьян, что делало его одним из богатейших помещиков Центральной России.

Главным источником его доходов была предпринимательская деятельность на ниве винокурения и винных откупов. В первый же год хозяйствования он, используя служебные знакомства в Москве, выиграл винные торги в Рязани, что дало ему свыше 100 тысяч рублей дохода. В 1838 г. он взял на откуп город Сапожок с уездом и держал его до 1848 г., сумев благополучно и вовремя сбыть его с рук.

Удачливый предприниматель, Кошелев не прерывал связи со своими старыми друзьями, зиму он проводил в Москве, где в салонах Елагиных и Свербеевых был свидетелем оживленных споров, в которых "выказались первые начатки борьбы между нарождавшимся русским направлением и господствовавшим тогда западничеством". Кошелев естественным образом примкнул к тем людям, что были одушевлены, по его словам, "одинакими чувствами к науке и к своей стране, движимы потребностями не попугаями повторять, что говорится там где-то на Западе, а мыслить и жить самобытно".

Несколько слов следует сказать о кошелевском пути к славянофильству. Три обстоятельства привели его в славянофильский кружок: давняя близость к Хомякову и братьям Киреевским, настойчивые усилия славянофилов содействовать "освобождению крепостных людей", чему Кошелев очень сочувствовал, и тяга к философии, которую он изучал серьезно и глубоко. В молодости любомудр-шеллингианец, Кошелев тогда ценил Спинозу "выше Евангелия". Наскучив откупами, он стал читать труды отцов церкви, размышляя над тем, что христианин может быть рабом, но не должен быть рабовладельцем, и полагал, что "уничтожение рабства надобно главнейше основать на Христовом учении о братстве".

В 1853 г. он поучал младшего члена славянофильского кружка В. А. Черкасского: "Я прошел через ваше состояние. Утопал в делах, пичкал голову и Локками, и Кантами, и Шеллингами, с страстью занимался науками положительными, считал чуть-чуть не все суеверием, но пришел к убеждению, что все это суета сует. Да, суета из сует все это, взятое в отдельности; но все это получает смысл, становится божьим миром, когда освещается одною Истинною истиной". В славянофильстве как разновидности либеральной идеологии Кошелева привлекала верность православной традиции, и позднее он гордился тем, что под его редакцией "Русская беседа" хранила тот дух, который "доставил нашему изданию одобрение и сочувствие просвещеннейших лиц нашего духовенства".

В славянофильском кружке первенствовали Хомяков и И. Киреевский, со временем все большую роль стали играть молодые Ю. Самарин и К. Аксаков. Кошелев уступал им в навыке отвлеченных споров, в блеске литературно-философской эрудиции и был обречен на вторые роли. "Я великий человек на малые дела", – не без горечи писал он в дневнике. Противники славянофилов, например, С. М. Соловьев, видели в нем "мужика и горлана", он воспринимался как "человек практический, мастер обсуживать предметы осязательные, но становившийся совершенным дураком, когда предмет поднимался в высшую сферу". Такая характеристика вызывает недоверие, особенно если помнить о давнем любомудрии Кошелева. Но много важнее другое: именно в сфере практической лежали главные интересы первых русских либералов, именно она определяла шкалу ценностей раннего российского либерализма.

Позднее Кошелев вполне справедливо писал о действительных заслугах деятелей славянофильства: "Не мы ли были самыми усердными поборниками освобождения крестьян, и притом с наделением их в больших по возможности размерах землею? Не мы ли оказались самыми ревностными деятелями в земских учреждениях? Подняли, одушевили, двинули вперед Россию не доктрины французские, английские или немецкие, а те чувства и мысли, которые живут в русском православном человеке". И добавлял: "Настоящими прогрессистами и либералами были мы, а не те, которые этими эпитетами себя величали. А называть нас следовало не славянофилами, а в противоположность западникам, скорее, туземниками или самобытниками; но и эти клички не полно бы нас характеризовали. Мы себе никаких имен не давали, никаких характеристик не присваивали, а стремились быть только не обезьянами, не попугаями, а людьми, и притом людьми русскими".

Крестьянский вопрос, понимаемый прежде всего как вопрос об отмене крепостного права, постоянно находился в центре внимания Кошелева, что было, бесспорно, зримым проявлением его подлинного и последовательного либерализма. В 1847 г. он напечатал в "Земледельческой газете" статью под характерным названием "Добрая воля спорее неволи" (в оригинале "Охота пуще неволи"), где впервые в подцензурной печати николаевского времени прямо писал о преимуществе вольнонаемного труда перед трудом крепостным и приводил экономические аргументы против крепостного права. Обращаясь к помещикам, он писал: "Одна привычка, одна восточная (не хочу сказать сильнее) лень удерживает нас в освобождении себя от крепостных людей. Почти все мы убеждены в превосходстве труда свободного перед барщинскою работою, вольной услуги перед принужденною, – а остаемся при худшем, зная лучшее". Тогда же он предложил рязанскому дворянству позаботиться об улучшении быта помещичьих крестьян, сократить барщинную работу и искать выход из нынешнего ложного положения в том, чтобы "нам совершенно выделить свою собственность, свою настоящую принадлежность, а в крестьянах возбудить деятельность выгодами труда собственно для них". Предложение вызвало гнев благородного дворянства, а министр внутренних дел Л. А. Перовский счел его "не совсем удобным". Дальнейшие обращения Кошелева к министру по крестьянскому вопросу и вовсе оставались без ответа.

В разгар Крымской войны Кошелев работал над запиской "О денежных средствах России в настоящих обстоятельствах", которую он подал новому императору Александру II. Опираясь на свой предпринимательский опыт (в эти годы он был крупным поставщиком хлеба в казну для нужд армии), он указывал на полное расстройство российских финансов, на невозможность внешних займов и предлагал для восстановления государственного кредита созвать выборных от всей земли русской. Это собрание выборных, Земская дума, должно было "превратить государственную войну в народную, и тем открыть правительству доступ к частным средствам страны". Он писал: "Созвание выборных в Москву в теперешнее крайне важное и грозное время оживит всю Россию, скрепит союз царя с народом и воздвигнет такую силу, которая в состоянии будет сокрушить все замыслы искусственно соединенной Европы". При этом Кошелев искусно обходил вопрос о том, что Земская дума, голос которой должен был стать решающим в финансовых вопроса, неизбежно ограничивала самодержавную власть. В 1856 г. славянофилы стали выпускать журнал "Русская беседа". Выходил он на средства Кошелева, который был его редактором-издателем. В эти годы репутация славянофилов как среди петербургских сановников, так и в русском обществе не отличалась определенностью. В Петербурге их считали не просто "красными", но "пунцовыми". Язвительная Е. П. Ростопчина, выражая мнение дворянства, поместила Кошелева в "Дом сумасшедших" и была беспощадна:

Кошелев – беседы русской
Корифей и коновод,
Революции французской
В недрах Руси скороход;
Славен мыслями чужими
И чужим добром богат,
Меж сеидами своими
Доморощенный Марат.

В действительности Кошелев более всего боялся революции и наставлял окружающих, что если не принять "русского воззрения на царскую власть", то "мы на всех парусах пойдем в европейский революционализм, от чего Боже нас упаси". "Доморощенный Марат" в разные годы был в добрых отношениях с шефами жандармов гр. А. Ф. Орловым и гр. П. А. Шуваловым. Когда ему как издателю ставили в пример Герцена, то он отвечал, что "в речах Филарета несравненно больше жизни, чем в произведениях Герцена", и заявлял, что "путь Герцена, его средства, слова и пр. никогда не будут одобрены мною". Сказанное не мешало, однако, ему быть корреспондентом "Колокола" и сообщать Герцену важные сведения о подготовке крестьянской реформы. В 1856–1858 гг. Кошелев подготовил несколько записок, общее содержание которых передает название одной из них – "О необходимости уничтожения крепостного состояния в России". Среди тогдашних либеральных проектов эти записки Кошелева были самыми радикальными. Он предлагал освобождение крестьян с землей за выкуп, определял сроки и размер выкупа. Опровергая толки консервативного дворянства о том, что освобождение крепостных людей вызовет в стране бунт, Кошелев доказывал, что, напротив, промедление в осуществлении крестьянской реформы приведет к "беспорядкам и даже резне": "Именно в отвращение таких бедствий необходимо приступить к немедленному, полному и общему уничтожению крепостного состояния. Но немедленное не значит внезапное; полное и общее не однозначуще с революционным, нарушающим все права и разоряющим одних в пользу других. Мы столько стоим за предоставление людям свободы, сколько против того, чтобы люди у нас ее выхватили".

В 1858 г. он стал издавать журнал "Сельское благоустройство", где специально обсуждались вопросы будущей крестьянской реформы. В том же году он был назначен членом от правительства в Рязанский губернский комитет по крестьянскому делу. Однако в состав Редакционных комиссий, где, собственно, и готовилась крестьянская реформа, Кошелев не попал. Его кандидатура была отклонена ввиду прежних занятий откупами. Кошелеву была нанесена обида, которую он никогда не простил виновным в ней "либеральным бюрократам". В 1860 г. он напечатал в Лейпциге брошюру, где обвинил Редакционные комиссии в произволе и призвал к "уничтожению значения бюрократии". После 19 февраля 1861 г. Кошелев с большой настойчивостью стал высказываться за выработку новых государственных форм, соединяя славянофильскую терминологию со знанием западноевропейского конституционного устройства. В начале 1862 г. он издал в Лейпциге брошюру "Какой исход для России из нынешнего ее положения?", приуроченную к проводившимся повсеместно губернским дворянским съездам. На этих съездах дворянство, недовольное отменой крепостного права, обсуждало вопрос о созыве общероссийского собрания "народных представителей" из дворянской среды. Кошелев клеймил петербургскую бюрократию, которая "заключает в себе источник происшедших, настоящих и еще (надеемся, недолго) будущих бедствий для России", и предлагал созвать Земскую думу от представителей всех сословий "в Москве – в сердце России, поодаль от бюрократического центра". Созыв Земской думы был давней кошелевской идеей, но в первые пореформенные годы она обрела новое звучание, и в ней четко просматривались либерально-конституционные идеи, идеи ограничения самодержавной власти. Кошелев не был склонен к прямолинейным выводам, и для разъяснения своей позиции издал в том же Лейпциге новую брошюру "Конституция, самодержавие и земская дума", где указывал на опасность нигилизма и атеизма, которые считал плодами плохо понятого европейского просвещения. Свои нападки на бюрократию он объяснял тем, что она не способна справиться с революционным движением, и восклицал: "Разве мы не на всех парусах уже идем по морю революции!". Он доказывал, что именно Земская дума, понимаемая как орган совещательного представительства, послужит единению "земли" и сохранению самодержавия как исторической формы российской государственности.

С началом Польского восстания 1863 г. Кошелев принял деятельное участие в разработке основ освобождения крепостных крестьян в Царстве Польском. В 1864 г. он был призван к управлению польскими финансами. В Варшаве он добился уважения и признания польской знати, но его самостоятельность и несочувственное отношение к русификаторской политике вызвали недовольство Н. А. Милютина и В. А. Черкасского, которые определяли политику в крае. В 1866 г. Кошелев ушел в отставку.

К этому времени старый славянофильский кружок давно прекратил свое существование, как и само классическое славянофильство. Кошелев ощущал себя земским деятелем и был одним из тех, кто стоял у истоков земского либерализма. С 1865 г. и до своей смерти он был гласным Сапожковского уездного и Рязанского губернских земских собраний, долгие годы был гласным Московской городской думы.

Расстался со славянофильством он безболезненно, будучи убежден, что "пора так называемых славянофильства и западничества безвозвратно миновала". Отход от славянофильства вовсе не означал разочарования в православной патристике, хотя нельзя не отметить, что в поздних брошюрах Кошелева заметно воздействие позитивизма. Считая себя умеренным либералом, он желал объединения "разных сортов либералов" и в 1869 г. в обращении к "собратьям по земству" высказал надежду: "Авось, со временем, возникнет журнал, в котором мы будем иметь возможность, не становясь под знамя какой-либо мнимой партии, беседовать о том, как действительно идут наши земские дела и как их лучше устроить для блага нашего отечества".

В 1871–1872 гг. Кошелев субсидировал земско-либеральный журнал "Беседа", в 1880 г. на его средства издавалась либеральная газета "Земство", которую редактировал молодой земец-либерал В. Ю. Скалон. Газета в короткое время объединила видных земских деятелей и либеральных публицистов, но, получив два предостережения, Кошелев и Скалон вынуждены были прекратить издание в 1882 г.

В 1870-е гг. Кошелев много сделал для практического укрепления системы местного самоуправления. Он поддерживал развитие земских школ и больниц, настаивал на правильной организации земской статистики. Он много писал о мерах, необходимых для сокращения народного пьянства, о важности развития сети кредитных учреждений для крестьян. За границей им было опубликовано несколько брошюр, где он развивал свою излюбленную мысль о созыве Земской думы. В среде либеральных земцев он пользовался безграничным уважением, он как бы олицетворял преемственную связь современных либералов со знаменитыми либералами-идеалистами 1840-х гг. Умер Кошелев в ноябре 1883 г. и был похоронен на Даниловом кладбище в Москве. Последние годы жизни Кошелев работал над воспоминаниями, которые должны были обобщить его богатый и разносторонний жизненный опыт. Воспоминания удались. Кошелев не напрасно пользовался уроками Мерзлякова и Раича, Росси и Хомякова.

"Мои записки" – история жизни русского либерала, рассказанная с позиций либерализма и без каких-либо попыток выйти за пределы либеральной системы ценностей. Работу над воспоминаниями Кошелев понимал как долг, как дело, "которое со временем может быть полезным". Что он имел в виду? Жизнь Кошелева настолько тесно переплелась с судьбой российского либерализма, что "Мои записки" переросли рамки жизнеописания и стали по сути историей либерального движения в России. Историей, которая охватывала период 1820-х – начала 1880-х гг. и одним из главных деятелей которой был сам Александр Иванович Кошелев. "Мои записки" писались в расчете на публикацию, они были адресованы читателю пореформенной России. Мемуарист сознательно пытался раскрыть истоки и пути развития либеральных идей, показать их жизненность. Отсюда – цельность воспоминаний, естественный переход от событий 1840-х – 1850-х гг., эпохи знаменитых споров славянофилов и западников, к более позднему времени. Кошелев охотно повествовал о своем опыте, и многостраничные описания рутинной работы рязанского земства призваны были стать своего рода пособием для следующих поколений либералов. "Мои записки" – не просто воспоминания, они создавались как учебная книга российского либерализма.

Воспоминания Кошелева были изданы в 1884 г. в Берлине его женой Ольгой Федоровной. Объясняя появление книги за рубежом, она писала: "Не желая ради цензуры искажать и сокращать "Записки" дорогого мне человека, как это для меня ни тяжело, напечатать их за границею совершенно в том виде, в каком они вышли из-под пера моего мужа". Она обещала: "Как только цензурные условия нашей печати дозволят, я сочту долгом издать эти "Записки" и в России". Выполнить обещания ни ей, ни видному публицисту и земскому деятелю Н. П. Колюпанову, которому она передала все бумаги мужа, не удалось. В России "Мои записки" были изданы лишь в 1991 г.

После смерти Кошелевой и Колюпанова следы кошелевского архива затерялись. Поиски, которые в разные годы предпринимали исследователи, среди которых был и автор этих строк, остались безрезультатны. Есть немало оснований полагать, что кошелевский архив исчез безвозвратно.

Николай Цимбаев
доктор философских наук
(Москва)

Вернуться в раздел