Фонд Русское либеральное наследие

А. В. ГОЛОВНИН КАК ПОМЕЩИК РЯЗАНСКОЙ ГУБЕРНИИ (вторая часть)
26.10.2003

А. В. ГОЛОВНИН КАК ПОМЕЩИК РЯЗАНСКОЙ ГУБЕРНИИ (вторая часть)Елена Стафёрова
кандидат исторических наук

Своим религиозным воспитанием Головнин по собственному признанию, был обязан матери, Евдокии Степановне Лутковской. Его отталкивал «холодный деизм…, религия людей образованных», и тем более далек он был от восхищения «просто материализмом, отрицающим духовное начало и объясняющим явления духа законами грубой материи»29 . С юных лет Головнина отличали неприятие ханжества и лицемерия в религиозной жизни, широкий взгляд на межконфессиональные различия. Первые уроки веротерпимости Головнин, по собственному признанию, получил в Царскосельском Лицее, где «не делалось никакого различия между религиями и не было никаких излишних требований относительно обрядовой стороны. Поэтому не было ханжества, и религиозное чувство там, где оно проявлялось, было чувство искреннее, чистое и внушало к себе доверие»30 . В 1840-е гг., когда формировались политические убеждения Головнина, принцип свободы совести стал неотъемлемой составной частью его либерального идеала, приближению России к которому он посвятил жизнь. Часто используя как синонимы понятия «свобода совести» и «веротерпимость», Головнин воспринимал последнюю как уважение к воззрениям другого, распространяя таким образом это уважение и на неверующих. По-настоящему просвещенный человек, по мнению Головнина, как правило, религиозен «точно так, как человек на известной степени образованности не может не убедиться в том, что Земля кругла, что она движется около Солнца, что Луна вращается около нее». Но даже в том случае если бы просвещенный человек все же не усвоил религиозных воззрений, то, по крайней мере, «уважал бы в других и никогда ничем не стал бы оскорблять их»31 . Подобное отношение к религии, полагал Головнин, не вредит общественной нравственности, в отличие от безразлично-формального или лицемерного исполнения религиозных обрядов, что, собственно, и отвращает от религии молодежь. «В семье, – писал Головнин о целом периоде развития России, – редко где была настоящая чистая религия, а большею частью встречались или невежество с суеверием, предрассудками и исполнение только обрядовой части религии, или ханжество и лицемерие, которое скоро понимается юностью и не внушает расположения к религии»32 . Условием успешного религиозного воспитания народа Головнин считал проведение глубоких и комплексных реформ внутри самой Православной церкви. Он никогда не упускал случая скрыто или явно продемонстрировать критическое отношение к нынешнему состоянию Церкви и обличить недостатки ее служителей: «Кастовое устройство духовенства, назначение священников не по призванию, жалкое воспитание в духовных училищах, управление епархиями архиереями из монахов, вовсе незнакомых с административною частью и требованиями мира, подчинение церкви светской власти и полицейское содействие служителям алтаря в отношении к раскольникам, отсутствие веротерпимости, – все это служит прямо ко вреду православия, религии вообще и подрывает самые основы народной нравственности»33 . В мемуарах Головнин, подводил итог многолетним размышлениям о реформах церкви и выдвигал в качестве насущно необходимых следующие меры (не слишком надеясь на их осуществимость): полная свобода совести, распространяемая и на старообрядцев, возможность для детей духовных лиц свободно избирать род занятий, введение в Св. Синод значительного числа лиц белого духовенства, предоставление прихожанам права избирать священников из лиц, имеющих священство и ряд других преобразований. Характерен отзыв Головнина о гулынском старосте П. Г. Пикине, на которого он возложил руководство работами по строительству храма: «Человек умный, рассудительный и, главное, богобоязливый и настоящий христианин, но христианин-философ. У него есть чему поучиться. Надо подивиться его уважению к церкви, преданности к вере и вместе с тем величайшему презрению к попам и дьячкам»34 . Подводя итоги своей поездки по России накануне крестьянской реформы, Головнин отмечал «бездейственную роль православного духовенства и наших монастырей в жизни народной. Весьма редко случается слышать где-либо о священнике, который пользуется уважением и любовью прихожан…, имеет школу и нравственное влияние на свой приход»35 .

Считая главной задачей религиозного воспитания в народной школе развитие нравственности, Головнин скептически относился к возможностями служителей Церкви разрешить эту задачу, подчеркивая, что «гулынский приходский священник, подобно всем православным священникам, оставался как в церкви, так и в домах прихожан, куда приглашался совершителем наружных обрядов, церемоний, за что получал плату, но вовсе не был для них учителем, пастырем, отцом духовным.»36 . Поэтому он не оставлял деятельность священника В. Д. Ярустовского своим вниманием. Церковная библиотека насчитывала в 1868 году 466 названий, а в 1873 – уже 771. Книги регулярно протирались и просушивались под руководством священника и учителя, причем Головнин настаивал, чтобы в этом занятии обязательно участвовали учащиеся сельской школы, «для которых полезно видеть, как следует бережно обращаться с книгами и чисто держать их»37 . Хор певчих при церкви регулярно получал каталоги духовной музыки, ноты, а также музыкальны инструменты. Вскоре Головнин с удовлетворением убедился, что после постройки церкви и введения хора певчих крестьяне стали гораздо усерднее, чем прежде посещать богослужение.

В 1863 году в Гулынках была открыта мужская народная школа (для которой в 1865 году был построен каменный дом с квартирами для двух учителей), а в 1869 – женская. Учителем стал А. И. Кочетов, сын законоучителя Александровского лицея и брат лицейского товарища Головнина, Р. И. Кочетова. А. И. Кочетов ранее служил в Морском министерстве, и с переходом в учителя народной школы сильно потерял в жалованье. В 1865 году он был стараниями министра народного просвещения отправлен в командировку по Европе. Оставив учительскую должность, А. И.Кочетов подготовил себе преемника. Им стал Николай Степанович Федотьев, сын касимовского дьякона. Большой любитель и знаток церковного пения, он руководил также хором певчих, составленным из учащихся гулынской школы. При школе были созданы две библиотеки, физический кабинет, метеорологическая станция. С 1860 года в Гулынках существовал приют для грудных и малолетних детей. Кроме того, были открыты лечебница и родильный приют, так что, по отзыву председателя касимовской земской управы А. Мансурова, «все Гулынские учреждения составляют, так сказать, особый городок, и представляют собой явление совершенно исключительное в Рязанской губернии»38 .

В конце 1860-х годов Головнин передал школы и больницу в ведение земства Пронского уезда вместе с капиталом в 12 тыс. руб., а также ежегодно делал денежные пожертвования до 1 тыс. руб.39 В начале, по желанию, земства он оставался попечителем школы, но позднее отказался от этого звания на том основании, что не может исполнять основную по новому Положению 1874 года обязанность попечителя – отвечать за порядок в учебном заведении, так как постоянно проживает в Петербурге.

Частым поездкам и длительному пребыванию в имении препятствовали не только состояние здоровья, но и отсутствие в Гулынках «поместительного дома». Приглашая в гости Б. П. Мансурова, Головнин предупреждал: «Вы найдете здесь очень маленькую, тесную, скромную усадьбу старого холостяка, в которой нет вовсе тех удобств, к коим Вы привыкли... Здесь все тесно, просто, грубо и об изяществе нет и помину»40 . Поскольку Гулынки находились в шести верстах от станции Вороново-Старожилово Рязанско-Козловской железной дороги, Головнин рекомендовал бывшему сослуживцу, жившему в Москве, уведомить его о своем приезде за 4 дня, отмечая при этом: «Почта ходит сюда курьезнейшим образом. Она идет по железной дороге, но на станциях оной письма не раздаются. Это происходит на дороге времен Олега Рязанского, на прежних почтовых станциях и потому живущий при железной дороге едет с письмами и за письмами в сторону на допотопный тракт»41 .

После реформы у Головнина оставалось 450 десятин земли, водяная мельница, дом и фруктовый сад. «У меня нет никакого хозяйства, – писал Головнин Б. П. Мансурову в 1877 году. – Все раздаю в аренду артелям. Артель – хороший съемщик» 42 . Управлял имением, как и раньше, столь удачно выбранный Е. С. Головниной умный и расчетливый бурмистр П. Г. Пикин. Несмотря на редкие приезды, Гулынский помещик внимательно следил за происходящим в имении. «Есть ли у Вас в деревне пожарные трубы, – спрашивал он в 1868 году Мансурова, – и какую трубу Вы советовали бы мне купить для моей усадьбы, в какую цену и у которого из многочисленных московских мастеров, которые беспрерывно печатают о себе объявления в газетах, также насос для колодца. Заметьте, что у меня в усадьбе только две лошади. Я желал бы иметь трубу, чтоб поливать фруктовый сад, где около 2000 деревьев, на случай пожара в доме или службах и чтоб посылать на помощь в деревню в случае пожара там»43 . В 1871 г. он просил редактора журнала «Вестник Европы» М. М. Стасюлевича рекомендовать «трудолюбивого и знающего студента» Медико-хирургической академии, чтобы поручить ему «составить библиографию или список русских медицинских книг и журналов, которые могли бы быть полезны деревенскому врачу в глуши, вдали от библиотек»44 .

Тревожило Головнина и усиливавшееся пьянство гулынских крестьян. Советуя в конце 1860-х гг. редактору либеральной газеты «Голос» А. А. Краевскому поднять вопрос о народном пьянстве, он предлагал фактический материал из Гулынок: «Десятая часть бывших домохозяев пропила все достояние, и люди эти живут у других в работниках, пастухах, а семьи нищенствуют. Это последствия искусственного привлечения, заманивания людей в кабак. Противодействуя этой системе, пресса окажет большую услугу и самому правительству»45 . В июне 1870 года Головнин писал Б. П. Мансурову: «Представьте, что роженице немедленно после родов дают выпить стакан пенного вина. Вообще пьянство весьма развито и за питейный дом в селе, где всего 300 душ платят в год 700 р. – на какую же сумму эти 300 душ выпивают вина! К крайнему моему прискорбию, здешний священник начал пить и оттого церковь не содержится в должной чистоте, часто по воскресеньям не бывает службы и конечно преподавание Закона Божия в двух школах не может идти хорошо. Не решаюсь просить архиерея о перемене священника, ибо пожалуй дадут еще хуже, буяна…»46 . По поводу сообщения Н. С. Федотьева о приговоре гулынских крестьян Головнин отвечал: «Относительно публикации в газетах приговора не пить в кабаке я полагал бы повременить и напечатать через несколько лет, когда можно будет сказать, что приговор исполнился в точности. Теперь теряют веру в эти приговоры, ибо во многих селах они состоялись, а потом мало-помалу крестьяне начали безнаказанно не исполнять их»47 .

Но главным и любимым детищем Головнина оставалась школа. Особенно важен для Головнина был ее воспитательный потенциал. Когда в 1873 году один из критиков головнинской политики заклеймил министра просвещения ярлыком «отец нигилизма», возмущенный Головнин отвечал (традиционно говоря о себе в третьем лице): «В необходимости поднять народную нравственность посредством религии (учения морали и обрядов, которые сильно действуют на народ) он был также убежден, что не щадил для этого собственных средств… В учрежденных Головниным школах ученикам старшего класса объяснялась оказанная крестьянскому сословию императором Александром Николаевичем великая милость отмена крепостного состояния и в самой церкви вырезана была надпись, что храм сей сооружен в память Манифеста 19 февраля 1861 г. Наконец, всем крестьянам-домохозяевам сколько-нибудь хорошего поведения и имевшим порядочные приличные избы Головнин дарил портреты Государя Императора в позолоченных рамках»48 . Гулынский помещик усиленно распространял среди крестьян книги духовного содержания, роздал около 700 крестиков, освященных на Гробе Господнем, и каждому ученику основанных им народных школ дарил экземпляр Евангелия. Его беспокоила и усилившаяся с конца 1870-х гг. пропаганда народников, от которой он стремился оградить своих крестьян. «Что у вас за переплетчик приезжий явился? – с тревогой спрашивал он учителя Н. С. Федотьева в одном из писем за 1878 год. – Можно ли быть в нем уверену? Не раздает ли он вредных листков, не вшивает ли их в книги, отдаваемые вами в переплет? Все это случалось»49 .

Сохранились 227 писем Головнина к Федотьеву с пожеланиями, советами, рекомендациями. Подробно и обстоятельно, как и во все, чем он когда-либо занимался, вникал Александр Васильевич в устройство и обстановку школьного здания вплоть до лампад перед иконами в классных комнатах или подробного перечисления предметов мебели, которые обязательно должны быть на квартире учителя. Головнин предоставил Федотьеву возможность поехать в Москву на выставку и в Рязань на учительские курсы, предложил выполнить работу для особой комиссии при Русском географическом обществе, а в 1881 году выхлопотал первый классный чин за производство многочисленных метеорологических наблюдений в качестве корреспондента Главной физической обсерватории. Наряду с подробнейшими рекомендациями о том, как руководить школой, письма Головнина содержали и автобиографические экскурсы, и житейские советы, и общие размышления о воспитании и образовании. Когда Федотьев сообщил Головнину о своем намерении определить одного чрезвычайно одаренного крестьянского мальчика в гимназию или духовное училище, то Головнин настойчиво отсоветовал. «Вы желаете сделать его полезным человеком, – объяснял он свой ответ, – но – кто полезнее религиозного, нравственного крестьянина, честного, трудолюбивого, который обрабатывает свою землю и настолько развит, что в свободное время читает с пониманием Евангелие, священную историю, исторические рассказы о России, сельскохозяйственные книги? Вот каких крестьян должны готовить нам сельские школы, а не семинаристов или гимназистов»50 . Контакты между учредителем школы и учителем не ослабели и после передачи училищ земству. Отношения между земской управой и Федотьевым оказались далекими от совершенства, а представления Пронского земства о том, какой должна быть народная школа далеко не во всем совпадали с представлениями Головнина.

Так Головнин решительно воспротивился намерению земского собрания открыть при гулынской школе ремесленный класс с обучением началам кузнечно-слесарного и столярно-токарного мастерства. В своем письме к председателю управы А.П. Бурцеву, написанном в 1872 году, он доказывал несовместимость общеобразовательного характера народного училища с началами профессионального обучения: «И в Германии, и во Франции вводили ремесла в народные начальные школы, но путем опыта пришли к убеждению, что невозможно вести с пользою одновременно и как бы параллельно (выделено Головниным. – Е.С.) общее начальное образование и специальное техническое обучение каким-либо мастерствам», ибо общее образование должно предшествовать специальному. Головнин утверждал, что не следует «искусственно отвлекать крестьян от хлебопашества и на деньги земства превращать их в ремесленников». Целью народного училища должно стать воспитание его учеников «людьми религиозными, нравственными, грамотными, трезвыми, знающими счетоводство и имеющими начальные познания в отечествоведении и естествоведении»51 .

Что касается Н. П. Ржавского, сменившего в 1873 году А. П. Бурцева на посту главы управы, то Головнин советовал Федотьеву не беспокоить его «мелочами (ремонт мебели, переплет книг и т.д.)», и при задержке денег из земской кассы вносил свои «заимообразно»52 . Непростые отношения с управой заставили Федотьева просить совета учредителя, не следует ли изменить подчинение школы и превратить ее в двухклассную министерскую. Поскольку это было уже после введения в действие Положения 1874 года, Головнин оказался в сложной ситуации, которую в письме к бывшему сослуживцу по Министерству народного просвещения А.С. Воронову объяснил следующим образом: «Скажите мне, пожалуйста, правильно ли я понимаю это дело и какие могут быть выгоды и невыгоды для школ от такого распоряжения, имея, конечно в виду не теперешний момент, но несколько более продолжительное время… Теперь через 6 лет менять это. Не будет ли это доказательством не только неспособности земства учреждать школы, но даже готовыми школами с домом, мебелью, книгами (1500 т.), капиталом (6000 т.) заведовать. Я мог передать школу в 1869 году Министерству, но я этого тогда не сделал именно потому, что желал, чтоб народ<ная > школа, начальное училище была земскою»53 .

В результате школа осталась в ведении земства, но письма Головнина Федотьеву о подведомственности школы и о переменах, которые несет с собой Положение 1874 года, написаны по-головнински дипломатично. Заверяя учителя, что по мере сил станет помогать школе, «будет ли она земская или министерская», Головнин подчеркивал, что «Министерство народного просвещения имеет в тысячу раз более, чем Пронское земство средств содействовать преуспеянию и улучшению школы, если только захочет употребить в пользу оной эти средства». Относительно связанных с новым Положением перемен Головнин рекомендовал своему адресату находить утешение в том, что в области хозяйственной и денежной земству «предоставлены самые широкие права» и «оставлена огромная сила, от которой главнейше зависит благосостояние школы». Что касается многочисленных наблюдателей, то «они не могут быть очень тягостны для учителей», ибо едва ли много и часто будут ездить по школам»54 . В переписке Головнина и Федотьева нередко поднимался вопрос о постоянных конфликтах учителя с земской управой, деятели которой заявляли о необходимости экономии и подчеркивали, что «те же познания, какие ученики получают в этой школе, они могли бы получить и в более дешевом здании и при меньшем количестве книг». Федотьев привык делиться с Головниным всеми своими заботами и тревогами, искать у него утешения в тяжелый час. Головнин в ответ не скупился на длинные и обстоятельные послания в спокойно-раздумчивом тоне, которые должны были помочь адресату восстановить душевное равновесие. Ознакомившись с присланным Федотьевым проектом письменного заявления в адрес управы, Головнин рекомендовал «лучше устраивать дело на словах, если же писать, то следует тщательно избегать всего, что может кому-то показаться обидным, и если необходимо выражать, то в самой вежливой форме55 .

«Недоброжелательство к разного рода учебным заведениям встречается весьма часто», – размышлял Головнин в другом письме, широкими мазками рисуя картину претензий «некоторых» кругов к учебным заведениям всех уровней: стремление «сделать университетское образование доступным только людям богатым», не допускать в средние учебные заведения «учеников из лиц разных сословий», превратить «все народные школы в ремесленные школы, а общее образование так называемого простого народа ограничить умением читать, писать и знанием нескольких молитв». Все эти нападки, убеждал Головнин адресата, следует переносить твердо и с достоинством: «Вы согласитесь, что было бы весьма прискорбно, если бы в виду всего вышеизложенного профессора и учители стали оставлять свои места и начали бы искать другой круг деятельности. Оставить должность легко, но разве можно быть уверену, что на другом месте не встретятся еще большие неприятности? Вы приводите пословицу: “Насильно мил не будешь”. Я отвечу следующими: “перемелется – мука будет”, “терпение – спасение”, “без терпенья нет спасенья”, “будем молчать, да станем поджидать”... Относительно того, что Вам говорят о дороговизне школы, надо было иметь в виду, что умственное развитие и плоды оного нельзя перелагать на деньги»56 .

В конце 1860-х – 1870-е годы Гулынки посещали автор книг для народного чтения, служивший при Головнине чиновником особых поручений в Министерстве народного просвещения В. А. Золотов, директор Санкт-Петербургской учительской семинарии И. Ф. Рашевский и другие деятели образования. «На днях приехал Золотов из Гулынок, – сообщал Головнин Б. П. Мансурову в апреле 1869 года, – где по обыкновению в конце учебного года он осматривал известную Вам школу. Привезенные им известия весьма утешительны. Школа устроена в 1863 г. и теперь 3 ученика оной уже служат сельскими учителями, а 2 – телеграфистами. Остальные не бросили хлебопашества»57 .

В 1877 году, Головнин посетил Гулынки на две недели после семилетнего отсутствия. Накануне поездки он сообщал Б. П. Мансурову: «После Вашего посещения многое в Гулынках построено (но не для владельца), чего я и не видал»58 . Учредитель народной школы лично встретился с Н. П. Ржавским и выслушал упреки с его стороны, а также со стороны предводителя дворянства А. А. Щетинина и директора народных училищ Рязанской губернии М. Н. Кормилицына в том, что успехи школы «не соответствуют затраченным на школу средствам», качество обучения низкое, а местный приходский священник несостоятелен как законоучитель. Головнин далеко не во всем признал эти упреки справедливыми, а относительно священника, В. Д. Ярустовского, заметил, что «вопросы директора ученикам касались предметов весьма отвлеченных и были не по силам ученикам начального училища»59 . Помещик признал введенные новшества недостаточными, распорядился, чтобы учителя и врачи составили записки о материальных нуждах школы и больницы, оставил на их удовлетворение 1700 руб. и покинул имение, с горечью убедившись, что «крестьяне вследствие пьянства, семейных разделов и непосильных налогов, обеднели. Некоторые из них, смышленее других, извлекают себе выгоду из недостатков своих соседей, нанимая их в работу и нанимая у них землю, причем стараются платить не столько деньгами, как вином»60 .

Поездки в Гулынки становились все более редкими; лето Головнин проводил в Царском Селе. В июле 1881 года он сообщал Д. А. Милютину, что «совершил пробную поездку в Рязанское имение с величайшим комфортом и частыми отдыхами и убедился, что ехать далеко не могу. Езда приводила меня в совершенное изнеможение, и я был как разбитый»61 . Но, несмотря на болезнь, деятельность Головнина оставалась по-своему разнообразной и напряженной. К членству в Государственном совете, которое являлось своего рода почетной ссылкой, Головнин относился серьезно и ответственно, воспринимая себя как хранителя и защитника преобразований 1860-х. Кроме того, он по-прежнему много писал. Контакты Головнина остались такими же широкими и многообразными, как и раньше, с годами он все больше стремился быть связующим звеном между деятелями реформаторской эпохи. С неиссякаемой любознательностью Головнин интересовался самыми различными областями деятельности, продолжая сохранять удивлявшую многих информированность и осведомленность. Разумеется, он по-прежнему был в курсе всего, что происходило в Гулынках. «У меня в Рязанском имении, – писал Головнин Мансурову в октябре 1882 года, – было летом два пожара… от неосторожности, но сгорели крестьянские избы. Убыток для меня состоит в том, что пришлось погорельцам помочь и что не получу от них наемной платы за землю»62 . В начале 1886 года он с горечью замечал в письме к Д. А. Милютину: «Грустно подумать, что не увидишь еще раз чудесных мест, не будешь наслаждаться другим лучшим воздухом, но что же делать? Надобно покориться необходимости»63 .

По подсчетам Н. Н. Куликова, с 1863 по 1887 школу в Гулынках посещали 659 учеников, при этом окончили курс 215 человек. Из числа окончивших курс 112 вышли со свидетельством на льготу по воинской повинности IV разряда, 15 – с успехом окончили полный курс учительской семинарии. Большинство остались земледельцами, как и желал того учредитель. 21 мая 1888 года школа в Гулынках торжественно отметила свое 25-летие. На торжествах присутствовали попечитель мужской школы сенатор П. И. Саломон и попечительница женской – его супруга П. В. Саломон, родная сестра Головнина. Но учредителя школы уже не было в живых: Головнин умер в Петербурге 3 ноября 1886 года. Законоучитель В. Д. Ярустовский произнес проповедь, в которой призывал учащихся хранить память и возносить молитвы «о скончавшемся болярине Александре Васильевиче, на чьи щедроты вы учитесь»64 .

До конца жизни Александр Васильевич Головнин следовал принципу, который сформулировал в письме к Д. А. Милютину: «Полагаю, что ум, глубокие, разнообразные познания, опытность в делах государственных налагают обязанность (noblessе oblige), доколе голова свежа, продолжать быть полезным отечеству своими советами, указаниями, предостережениями, и не могу согласиться с Плинием, что до известного возраста человек принадлежит отчизне, а после того самому себе. Дело не в возрасте, а в способности приносить пользу»65 .

первая часть статьи

 

29 Головнин А. В. Записки для немногих. С.432

30 Там же. С.34.

31 РГИА.Ф.851. Д.11. Л.196 – 197.

32 Некоторые соображения тайного советника Головнина о предположениях министра народного просвещения графа Д.А.Толстого по уставу гимназий 1864 года и по учреждению реальных училищ. <СПб., 1871>. С. 9 – 10.

33 Головнин А.В. Записки для немногих. С.62.

34 Там же. С.45.

35 Головнин А.В. Общие заметки о поездке… С.144.

36 Головнин А.В. Записки для немногих. С. 367.

37 Русская старина. 1889. № 2. С.268.

38 Мансуров А. А.В.Головнин в его отношениях к земству // Русская старина. 1887. №8. С.442.

39 Русская старина.1889. № 2. С.276.

40 Головнин А.В. Записки для немногих. С.478; ГА РФ. Ф.990. Оп.1.Ед. хр.232. Л.6 об.

41 ГА РФ. Ф.990. Ед. хр.232. Л.7.

42 Там же. Ед. хр.237. Л. 8.

43 Там же. Ед. хр.232. Л.4 об. – 5.

44 М.М.Стасюлевич и его современники в их переписке. Т.1. СПБ., 1911. С.505.

45 ОР РНБ. Ф.391 (А.А. Краевский). Ед.хр.289. л.129 об.– 130.

46 ГА РФ. Ф.990. Ед. хр. 234. Л.13 – 13 об.

47 Русская старина. 1889. № 2. С.282.

48 РГИА. Ф.851. Д.13. Л.58 об. – 59.

49Русская старина. 1889. №2. С.283.

50 Там же. С.279.

51 Там же. С.290, 291 – 292.

52 Там же. № 4. С.22.

53 ОР РГБ. Ф. 224 (С.А. Петровский). Карт.1. Ед. хр.37. Л.12 –12 об.

54 Русская старина. 1889. № 2. с.275 – 276.

55 Там же. № 4. С.23.

56 Там же. № 2. С.280 – 281.

57 ГА РФ. Ф.990. Ед. хр. 233. Л.6 – 6 об.

58 Там же. Ед. хр. 237. Л. 8об.

59 Головнин А.В. Записки для немногих. С.498

60 Там же. С.499 – 500.

61 ОР РГБ. Ф.169. Карт. 61. Ед. хр. 32. Л.22 об.

62 ГА РФ. Ф.990. Ед. хр. 239. Л. 39.

63 ОР РГБ. Ф.169. Карт. 62. Ед. хр. 3. Л. 3 – 3об.

64 Русская старина. 1889. № 2. С.273; № 4 . С.31.

65 ОР РГБ. Ф.169. Карт. 62. Ед. хр.34. Л.14об.

Вернуться в раздел