Фонд Русское либеральное наследие

Вячеслав Всеволодович Иванов: «Настоящая история русской культуры до сих пор не написана…». Встреча в Высшей школе экономики
14.10.2012

Вячеслав Всеволодович Иванов: «Настоящая история русской культуры до сих пор не написана…». Встреча в Высшей школе экономикиВ Культурном центре Высшей школы экономики состоялась встреча из цикла «Важнее, чем политика» с Вячеславом Всеволодовичем Ивановым. Академик Иванов – великий лингвист, антрополог, русский литератор и гражданин мира, современник и сотворец культуры двадцатого и двадцать первого столетий. Автор фундаментальных работ по лингвистике, знаток нескольких сотен языков, академик Иванов в любом исследовании выходит за узкие дисциплинарные рамки, делает шаг к самым общим вопросам о бытии человека – как в глубокой древности, так и в третьем тысячелетии. Один из его последних сборников работ называется «Целесообразность человека» - эту формулу, вероятно, можно признать лейтмотивом многолетних исследований и раздумий ученого.

«Целесообразность человека»

Сын замечательного русского прозаика Всеволода Иванова, академик Вячеслав Всеволодович Иванов обладает редкой способностью быть родственно сопричастным разным историческим эпохам, различным культурным и духовным традициям, непосредственно и ощущать энергию прошлого и напряжение настоящего времени.
Вел встречу Дмитрий Бак.

Дмитрий Бак:

Добрый вечер, уважаемые друзья, уважаемые наши собеседники. Мы начинаем наш очередной вечер из цикла «Важнее, чем политика», который организован фондом «Либеральная Миссия». Мы снова в Высшей школе экономики и мы с удовольствием приветствуем нашего сегодняшнего гостя Вячеслава Всеволодовича Иванова.

Меня зовут Дмитрий Бак. Я сначала произнесу несколько вступительных слов, потом передам слово Вячеславу Всеволодовичу.

Когда я думал, как говорить о Вячеславе Всеволодовиче, мне все время вспоминалась строка Пастернака «Все ли он один на свете?». "Все ли ты сказал", - думал я себе, - "Все ли ты запланировал правильно, все ли акценты расставил?". О Вячеславе Всеволодовиче Иванове говорить сложно, поскольку слишком много разных областей знаний, интересов, которые для этого человека являются своими на протяжении многих лет. И можно и нужно, конечно, говорить о том, что он возглавляет Институт мировой культуры в Московском государственном университете, возглавляет русскую антропологическую школу в РГГУ, о том, что Вячеслав Всеволодович уже много лет профессорствует в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Но это, я думаю, в данном контексте не имеет особого значения, а, наверное, правильно было бы сказать, что Вячеслав Всеволодович умеет соединять в своем сознании, в своих текстах то, что в культуре разъединено. И получается, что Вячеславу Всеволодовичу удается видеть самое главное в любом научном факте, - в этом все дело. Вы, наверное, видели и читали серию интервью Юлии Латыниной с Вячеславом Ивановым? Их опубликовано шесть. А вот в этой книжке, которую я с радостью получил в подарок, пока только четыре. Эта брошюра под названием «Целесообразность человека» томов премногих тяжелее, потому что здесь представлены главные интересы Вячеслава Всеволодовича и то, как он их формулирует. В этой книге формулируется ряд из четырех наук, которые не всегда выстраиваются в цепь: это генетика, археология, лингвистика и исследование мифов. И все эти дисциплины научны и занимаются происхождением, генезисом развития человека на разном материале, разными способами, и понятно, что они очень далеко разошлись и не всегда в нашем сознании связываются, но то, как об этом умеет говорить и писать Вячеслав Всеволодович, удивительно. Я думаю, что сегодня мы это услышим.

Понятно, что не только антропология, не только лингвистика - основные области для Вячеслава Всеволодовича. Конечно, нельзя представить себе фигуру Вячеслава Всеволодовича Иванова в культуре без его стремления к просвещению. Этот человек может рассказать очень просто и очень завлекательно о самых сложных вещах: о генетическом коде, о разных родовых разновидностях предка человека и т.д. и т.д. Вот только что буквально в машине Вячеслав Всеволодович рассказал мне о том, что инициирован проект по фиксации исчезающих языков в России. Это масштабное дело, культурное, просветительское дело, и в этом тоже весь академик Иванов, без этого его нет. Конечно в истории российской мировой науки все, что сделал академик Иванов - это то, что написано с красной строки. Целые школы, целые направления, как мы с вами прекрасно знаем, созданы при непосредственном участии Вячеслава Всеволодовича. Это и Тартуско-Московская семиотическая школа, культурологическая, филологическая, лингвистическая, это и школа машинного перевода, и многое, многое другое.

Нельзя не сказать о том, что несколько лет назад вышел сборник стихов, и я его прочел от корки до корки. Я никогда об этом не говорил, а сейчас могу сказать. И это замечательная поэзия. Да, эта краска тоже есть в той феерической палитре, которую я перечисляю. Ну, и может быть, last but not least: Вячеслав Всеволодович - кладезь информации о тех годах, которые не все сидящие в зале застали. Это масса историй о тех людях, которые его окружали, и я много лет их записываю, о чем честно предупреждаю Вячеслава Всеволодовича, и не тиражирую. И в этих историях героями являются и отец Вячеслава Всеволодовича - замечательный русский прозаик Всеволод Иванов, и Фадеев, и Ахматова, и Пастернак, и многие другие. И, кроме того, это истории не только об известных людях, но и о бытовых ситуациях, которые всегда в передаче Вячеслава Всеволодовича завлекательны и бесящи.

Я одну процитирую с разрешения автора: про то, как Вячеслав Всеволодович занимался исследованием языка айнов. Мы знаем, что айны - это автохтонные обитатели части японских островов. Я так осторожно выражусь, чтобы не ошибиться и не входить на ту территорию, где мало понимаю. И вот одна из последних носительниц языка была собеседником Вячеслава Всеволодовича, и он мог оценить ее айнский язык, исчезающий и исчезнувший, кажется?

Вячеслав Иванов:

Да.

Дмитрий Бак:

Носителей больше нет?

Вячеслав Иванов:

Да.

Дмитрий Бак:

И вот я запомнил эту фразу, которая меня перевернула. Вдруг эта пожилая женщина, если я правильно передаю, как-то доверительно наклонилась к Вячеславу Всеволодовичу и сказала: «Боже мой, приходи почаще, тут же одни японцы». Это просто блестящая деталь. Масса историй о том, что в языке каких-то индейцев теплый напиток называется чая, я это запомнил, и т.д. и т.д.

Я думаю, что всякое общение с Вячеславом Всеволодовичем Ивановым и в жанре лекции, и в жанре свободной беседы - это то, что нельзя забыть. Я уверен, что так будет и сегодня. И именно поэтому никаких предварительных планов мы не строили и не обсуждали, я думаю, что Вячеслав Всеволодович как всегда будет говорить свободно, и мы это никогда не забудем. Пожалуйста, слово Вячеславу Всеволодовичу Иванову. Прошу вас.

Вячеслав Иванов:

Спасибо большое, Дмитрий Петрович. Я уже вам представлен в качестве такого подобия чудовища ископаемого хвостатого, поскольку я общаюсь с разными вымирающими языками и их представителями. Но мне хотелось буквально два слова сказать о том, чем я мог бы вам быть интересен и дальше, конечно, хотелось бы послушать ваши вопросы, чтобы лучше понять, чем именно вы могли бы с пользой для себя меня озадачить. Спасибо.

Я принадлежал к поколению, от которого сейчас уже не так много людей остается. И я думаю, что нам была суждена несколько странная возможность в какой-то степени быть мостиком между предшествующим поколением, к которому относились многие замечательные люди, много сделавшие для русской и мировой культуры, науки, искусства, и поколениями последующими. Мне посчастливилось, просто из-за моей семьи, из-за моих родителей и их друзей, с детства оказаться в кругу многих примечательных людей. Я настолько стар, что еще хорошо помню живого Горького, который провожает моих родителей с детьми в своем огромном дворце, где он жил и где он умер, который потом был правительственным домом приемов, напротив Николиной горы. Горького я видел там несколько раз, но я помню, как меня предостерегали, что не надо ему мешать работать, и поэтому мне помнятся окутывавшие этот дом запреты, но я старался их нарушить как-то. Но, как это ни смешно, я даже с ним вступил в переписку, что объясняется, конечно, склонностью великого человека к писанию писем. Я с родителями послал ему подарок к последнему дню рождения. Так получилось, что это был день рождения незадолго до его внезапной смерти. И он ответил мне и моему брату. Каждый из нас ему нарисовал по большому рисунку, какой-то композиции цветными карандашами. Нам казалось, что это что-то заслуживающее внимания. А я был очень удивлен, что человек, о котором я со слов родителей и их друзей знал, что он великий писатель, совершенно не понял, какие именно предметы я пытался изобразить на своем подарке. Там в частности я пытался изобразить цепную собаку, которую я видел рядом с дачей. А он мне пишет: «какого ты замечательного мне изобразил чёртика с крендельками». И я был, конечно, поражен тем, как можно по-разному смотреть на вещи. Вот это, пожалуй, было началом того, что я не только вдохновлялся общением со многими замечательными людьми, но и довольно рано возникали какие-то казусы и забавные истории вокруг этого.

Не буду вас погружать в этот мир рассказов о далеком и во многом все же замечательном прошлом, замечательном именно из-за людей, которые там были. Скажу только, что и в науке мне повезло. Мы, я имею в виду не только себя, но и небольшую группу тогда совсем молодых ученых, которые все были моими близкими друзьями в Московском университете, учились в первые годы после войны. И вот эти 1946, 1947 были годами, когда еще довольно много можно было услышать замечательного. Русская наука, также как русская культура в целом, совершила в начале ХХ века какой-то грандиозный прыжок в будущее, который до сих пор, я думаю, очень мало оценен. Вот мы, например, надеемся в будущем году отметить столетие русского формализма. Это была первая попытка подойти к литературе не просто как к средству пропаганды пусть замечательных, но идей, а как к особому виду искусства, который пользуется словами. И эту идею высказал тогда совсем молодой критик Виктор Борисович Шкловский в своей знаменитой речи «Воскрешение слова», которая была сказана в конце 1913 года. Вот мы прожили 100 лет. За эти 100 лет были попытки все-таки заставить нас забыть, что литература - это искусство слова, литературу пытались вернуть к функции служанки, которая обслуживает разного рода религиозные, философские и политические течения, но, тем не менее, русская литература была верна себе. Именно в это время был создан первый в мире, в сущности, опыт строгой науки о литературе и математическая теория стиха, которая родилась в России и была развита нашим гениальным поэтом и ученым Андреем Белым, и многими крупными учеными, которые работали в 1920 годы и потом снова уже с участием молодежи вернулись к этому в 1960 и последующие годы. Я думаю, что настоящая история русской науки и вообще история русской культуры до сих пор не написана, и в каком-то смысле нуждается просто в раскопках и в публикации многих вещей, которые остаются неизданными. Знаете, Россия в этом смысле потрясающая страна, хотя у нее есть соперники. Есть и другие страны, которые так же нерадиво относятся к своему прошлому. Но в России, пожалуй, этого особенно много, потому что почти главным занятием моего поколения было то, что мы старались напечатать рукописи замечательных людей, которые по разным причинам (иногда это ранняя смерть, очень часто арест и ссылка) оставались ненапечатанными: человек умирал, и все забывали. И нам где-то в интервале 1960 – 1980 годов досталась необходимость опубликовать все это громадное и до сих пор не полностью изученное и не полностью изведанное наследие того, что было открыто и сделано в ХХ веке.

Это касается, конечно, не только науки и литературы, не только тех замечательных открытий, которые были сделаны русскими формалистами, русскими исследователями стиха и т.д., это касается всей русской культуры, которая всегда отличалась отсутствием перегородок между какими-то отдельными своими частями. И в какой-то степени нам предстояло, я говорю уже о целом поколении, нам предстояло попытаться в какой-то степени продолжить эту традицию и насколько это было возможно донести ее до следующих, более молодых, людей. Не знаю, насколько это было легко сделать, но я сам, например, испытал довольно много трудностей чисто политического характера. Меня довольно рано отстранили от преподавания в университете. Был приказ ректора о том, что я был уволен, грубо говоря, за антисоветскую деятельность, которая выразилась в хороших отношениях с Пастернаком. Это произошло в момент травли Пастернака после получения им Нобелевской премии. Но вот приказ о моем увольнении и приказ о том, чтобы меня снова зачислить на должность, которую упомянул сейчас Дмитрий Петрович, они отделены периодом ровно в 30 лет. И я все-таки должен сказать, что я сам воспринимаю это как такой очень существенный ущерб для себя, что все-таки преподавание было, конечно, очень сильно затруднено. Я пытался это как-то обойти в различных заведениях, насколько возможно было, какие-то курсы лекций читал, но все-таки несомненно, что мне, но не мне одному, не очень легко давалась эта часть соперничества с одолевавшим нас бюрократическим аппаратом.

Я помню, как-то, выходя с исторического факультета, куда в счастливый момент меня пригласили преподавать клинопись на хеттском языке, древние индоевропейские языки, которыми я занимался, я встретил Арона Яковлевича Гуревича, знаменитого историка, который выходил с филологического факультета. Я его спросил: «Что вы здесь делаете»? Он говорит: «Ну, понимаете, мне не дают возможность читать лекции по истории, но вот филологи меня пригласили». И эта наша встреча, я думаю, была хорошим пояснением того, что как-то мой близкий друг, поэт Давид Самойлов, мне объяснял про нашу жизнь. Он говорил: «Ты понимаешь, самое главное искусство, которому надо обучиться – это щелеведение. Нам не дают возможность делать то, что мы могли бы делать, но нам нужно уметь находить щели, в которые мы, тем не менее, можем каким-то образом пролезть». Так что я вам хочу себя, прежде всего, представить в качестве в некотором смысле умелого щелеведа, который все-таки сумел что-то сделать, написать и даже напечатать. Хотя, как я уже говорил, это в те годы было не очень легкой задачей.

Я хочу несколько слов сказать, поскольку было упомянуто и то, что я в последние в двадцать с небольшим лет много преподаю в разных странах и в частности довольно много в Америке, в последнее время в Калифорнии. Я хотел бы что-то сказать о своем опыте преподавания в разных странах и некоторых особенностях, которые, на мой взгляд, до сих пор Россию в этом смысле довольно сильно отличают. Мне представляется, что некоторые удивительные и замечательные свойства русской культуры, заложенные очень давно, продолженные в начале ХХ века, и, как это ни удивительно, не совсем погубленные последующим семидесятилетием, продолжают служить нашей культуре и не всегда находят параллели в западном мире. И более того, Запад не всегда правильно оценивает то, что именно замечательно в России. Знаете, мне когда-то очень интересно об этом говорил Капица-старший, Петр Леонидович. Я дружил с разными поколениями Капиц, поэтому обозначаю его как старшего. Петр Леонидович, позднее получивший с большим опозданием Нобелевскую премию, как вы знаете, большую часть раннего творческого периода жизни провел в Англии, откуда потом вынужден был переехать окончательно в Россию по сложившейся тогда политической ситуации. Петр Леонидович мне говорил, что он для себя сформулировал несколько ярких явлений культуры, которые западный человек, как правило, не понимает в России. Это при том, что у него было много друзей на Западе и он был там признан. Он говорил о прозе Гоголя, о здании Василия Блаженного и о музыке Мусоргского. Вот он находил, что средний интеллигентный европеец и американец очень часто не понимают, насколько эти явления, выпадающие из стандартной культурной традиции, значимы и важны. А в последние годы жизни он особенно настаивал на том, что наша задача состоит в том, чтобы объяснить миру, как важна философская мысль первой четверти ХХ века. Эта задача остается невыполненной.

Вы, может быть, знаете, что сейчас появились новые исследования по философии и математике, в которых обосновывается предположение, что некоторые работы Лузиной, Егорова и ряда других не столько математиков, сколько философов, получивших серьезное математическое образование, внесли очень существенный вклад в то, что можно называть философскими основаниями в математике. Капица имел в виду не только это, но и ряд других, отчасти с этим связанных, работ. То есть, деятельность моего поколения по хотя бы частичному извлечению из архивов и возрождения того, что успели забыть из великих достижений русской науки и культуры, я думаю, до сих пор остается очень важной задачей.

Я не знаю, уместно ли сегодня в этой аудитории заниматься полемикой, но я с удивлением последнее время читаю разного рода нападки на нашу науку и на ее современное положение. Дмитрий Петрович говорил о моей маленьой публикации, касающейся происхождения человека. Она в большой степени связана с открытиями, которые сделаны группой сибирских археологов и генетиков. Поверьте мне, я больше года ежедневно читаю то, что на эту тему пишут в Интернете в серьезных сообщениях и в научной прессе. И основное все-таки - это обсуждение работ наших ученых, которые пользуются всемирной славой и признанием где угодно, но не в этой стране. И интересно, что это не связано с конкретной формой режима, но, по-видимому, любой вид бюрократии воспринимает науку, культуру, литературу, как нечто себе враждебное. И самый легкий способ - просто отрицать, что это существует. Когда в относительно более свободное время стали подвергать нападкам Пастернака, о чем я уже упоминал, это было некоторой новостью, потому что до этого он просто не существовал как писатель. Основное, что может сделать враждебное культуре начало в обществе, оно может не заметить культуру, хотя культура находится рядом, и, тем не менее, делается вид, что ее совсем нет. Я не буду подробно об этом говорить. Но я уверен, что не недостаток денег, которые даются на науку, хотя это, конечно, имеет место, не какие- то мелкие неприятности вроде не той формы экзамена, а гораздо более существенная вещь имеет место: наука, литература, искусство, культура в нашей стране перестали быть главным, чем нужно гордиться. Мне кажется, что задача, которую частично пыталось выполнить мое поколение, заключалась в том, что мы хотели добиться изменения этой ситуации и в какой-то степени, может быть, некоторые из нас добились. И, пожалуй, последнее, что я скажу перед тем, как попрошу спрашивать меня. Большая часть серьезной научной работы для меня была связана с деятельностю группы наших ученых, которых сейчас называют Московско-Тартуской или Тартуско-Московской школой ученых. Я поясню прилагательное «тартуский». Юрий Михайлович Лотман был одним из создателей этой школы в ее окончательной форме после войны, где он успешно воевал как офицер-артиллерист. Он окончил филологический факультет Ленинградского университета в удачное время. Так же как мое поколение в Московском университете, Лотман и его товарищи по Ленинградскому университету еще имели возможность учиться у тех замечательных профессоров, которые в 1949 году были все уволены из Ленинградского университета или арестованы. И Лотман ни сам по окончании университета не нашел места работы, ни его жена, хорошая специалистка по поэзии Блока. Они уехали в Эстонию.

Сейчас много говорят об отношениях между эстонцами и русскими, но, во всяком случае, эстонские ученые приютили не имевших работы русских коллег. Устроили их довольно хорошо.Лотман вскоре стал заведующим кафедрой, и с этого началось то в нашей школе, что называется тартуским. А то, что называется московским, главным образом началось, потому что наши издания в Москве были запрещены, после того как первый в мире большой симпозиум по науке, которую мы пытались в эти годы как-то по-новому понять, науку о знаках семиотики, этот симпозиум был какими-то деятелями ЦК объявлен враждебным идеологически. Мы встали перед вопросом как нам продолжать наши конференции, круглые столы, публикации и Лотман любезно пригласил нас продолжить все это в Эстонии. Вот так создалась Тартуско-Московская школа, которая сейчас, пожалуй, все-таки больше известна в Эстонии, где создана целая серия изданий в этой области, и приезжала целая делегация, в которую входили крупные эстонские ученые для того, чтобы начать с нами совместную деятельность в Москве по пропаганде результатов работы этой школы во всем мире. Вот это я все привожу в качестве примеров не очень широко известных фактов из истории нашей науки, которые, мне кажется, полезно знать и рассказыват нашей молодежи хотя бы для того, чтобы она не думала, что наше прошлое целиком усыпано розами. Это было не совсем так.

Дмитрий Бак:

Спасибо большое. Дальше как обычно вы можете задать вопросы. Пока вопросы зреют, я позволю себе еще одну реплику между словами нашего гостя и как таковыми вопросами. Так что, Вячеслав Всеволодович, вы все-таки оптимист? Вы оптимист, вы считаете, что все те катаклизмы, которые нависли как гунны, грядущие над миром, преодолимы и преодолимы как раз путем рациональных кодов описания? Я не могу забыть вашу ссылку на концепции, которые говорят о том, что наркотики являются заменителем искусства, то есть, когда падает интерес к искусству, то иначе вырабатываются эндорфины в организме человека. Для их выработки и нужны вот эти приземленные формы.

Так что же, все-таки образ науки зависит от режимов напрямую или здесь какая-то очень сложная зависимость? Ведь есть мнение о том, что она стойкая, что именно вопреки режиму в советское время возникали титаны гуманитария: Сергей Сергеевич Аверинцев, Мераб Константинович Мамардашвили, Михаил Николаевич Бахтин, Юрий Михайлович Лотман, Владимир Михайлович Топоров. Этот ряд можно продолжать и продолжать. Почему? Потому что никто из них не мог рассчитывать получить свой институт, получить финансирование и заняться какой-то узкой деятельностью, поэтому, мне доводилось об этом много слышать, они как бы вынужденно становились такими ренессансными по объему знаний интересов людьми. Так что же, может и романтизм в науке связан с тем временем? Как поэзию слушали на стадионах - сейчас это никому не придет в голову - так и все те, кого я перечислил, были властителями умов. Даже люди моложе, моего поколения, помнят это время. Это были действительно люди, которых знал каждый студент-гуманитарий и стремился к ним на лекции. Вроде бы совсем другой сейчас ландшафт, как Вы говорили.

Я помню вашу мысль об Австро-Венгрии, о том, как она много дала мировой науке. Связано ли это как-то с российским ареалом развития науки? Это все та же такая полиэтничная, полирелигиозная, поликонфессиональная Восточная Европа. Удивительный пример. Я запомнил, как когда-то Вячеслав Всеволодович перечислил Нобелевских лауреатов, которые учились в одной Будапештской гимназии. Это очень забавно. Одним словом, как же все-таки связана наука с режимом, надо ли ей руководить? Это очень любопытно было бы услышать. Ну и все, что связано с исследованиями геномов, так называемой расшифровкой, хотя вроде бы это не расшифровка. Мы только алфавит изучили, слова, насколько я понимаю, складывать не умеем. Так что же, мы останемся тем же биологическим видом или все-таки станем каким-то другим? В этой книге идет речь о борьбе хомофлориэнцис, денисовца, неандертальца и т.д., разных предков человека. Что произойдет, когда при приеме на работу можно будет сказать: "Вот ваш геном, уважаемый соискатель, свидетельствует о том, что через 5 лет у вас возникнет какое-нибудь отклонение от нормального поведения". Что это значит и к чему это ведет, и преодолимо ли все это? И верно ли то, что мне когда-то говорил покойный великий лингвист Сергей Анатольевич Старостин о том, что в общем мы придем не только к тому, что реконструируем язык Адама и Евы путем такого глубинного обобщения языковых семей, но и докажем, что музыка, математические формулы, поэзия, ритмика, просодия и язык генома -это один и тот же код, и это есть расшифровка того самого кода сотворения, который иными средствами расшифровывают астрономы? Все эти темы, которые я специально не заявил во вступительной реплике, как-то необыкновенно меня занимают. Я уверен, что Вы знаете много ответов, которых мы пока не знаем. Я вижу, что уже вопросы появились. Прошу, Аркадий Исаакович Липкин, пожалуйста. Можно представляться, так будет, наверное, лучше.

Аркадий Липкин:

Вячеслав Всеволодович, скажите, пожалуйста, Вы немножко начали говорить, как видится наша наука из Калифорнии. Вы чуть-чуть сказали про сибирских генетиков, а более общую картинку нельзя дать? То есть, как сегодня Вы оцениваете эту ситуацию?

Дмитрий Бак:

Кроме Деревянко, кроме открытия денисовца, Денисовской пещеры есть ли какие-то вещи…

Вячеслав Иванов:

Я хотел бы сказать, что, конечно, все мною сказанное по поводу роли нашей науки нисколько не означает, что я недооцениваю мировую науку как единое целое, которое существует сейчас вне государственных границ, и это все больше чувствуется. Одна из главных заслуг Деревянко состояла в том, что он довольно быстро понял, что наилучшие методы создания последовательности секондс (не очень люблю, когда от этого образуют русские слова), последовательный анализ генома лучше всего делается в той группе, где Свебо, шведский по происхождению генетик, работающий в Германии. И, конечно, эти работы в основном выполнены большими коллективами людей. Вообще замечательная особенность всей мировой науки в ее продвинутых частях, к которым, как мне кажется, относятся все те сферы науки о человеке, которые я упоминал в связи с последними открытиями, замечательная особенность это то, что обычно каждое крупное открытие делается и проверяется в нескольких лабораториях по всему миру. Как правило, нужно, чтобы не одна лаборатория подтвердила важность результатов, и в этом участвует много ученых из разных стран.

Во-первых, очень важен, как мне кажется, количественный рост участников. Это не просто одна лаборатория, а несколько лабораторий, и в каждой лаборатории это большие группы людей. То есть, иначе говоря, традиционная картина ученого, который обычно изолирован в своей стране, в своей группе и т.д., постепенно отходит в далекое прошлое. Ну, конечно, остаются области, такие как философия и вообще создание некоторых теоретических основ науки, где один замечательный ученый, как наш Перельман, может сделать колоссально много. Но все-таки это не самый популярный, не самый продвинутый вид науки.

Продолжение

Вернуться в раздел